Белый конь, бледный всадник стр. 141
смерти. «И все-таки уход за больным – девять десятых врачевания, – поучала мисс Теннер других сестер. – Не забывайте этого». Даже солнечный свет назначался Миранде для окончательного выздоровления по рецепту мисс Теннер, и вот она, больная, от которой врачи отказались, считая ее безнадежной, все же сидела тут и была явным доказательством правильности теории мисс Теннер. Мисс Теннер сказала: – Посмотрите, милая, какое солнце! – словно говоря: «Оно вам специально прописано, милая, так что садитесь и принимайте его».
– Да, прелесть! – отвечала Миранда, даже поворачиваясь к окну и благодаря мисс Теннер за хорошее отношение, а больше всего за хорошую погоду. – Прелесть! Я всегда радовалась солнцу.
И могла бы и теперь порадоваться, подумала Миранда, если бы видела его, но вся беда была в том, что солнечного света она не видела. Его не было, его, может, никогда больше не будет – не будет такого, какой сиял над голубым морем, покоившимся у берегов ее рая. «То был ребяческий сон о прекрасных лугах, видение тишины, которое посещает усталое тело, забывшееся в дремоте, – думала она, – но я все это видела, не зная, что вижу во сне». Закрывая глаза, она давала себе минутный отдых, вспоминая блаженство, искупившее всю боль, выстраданную на пути к нему; открывая глаза, с новой мукой видела тусклый мир, в котором обречена теперь жить, – тот мир, где свет, кажется, опутан паутиной, все яркие поверхности изъязвлены ржавчиной, четкие плоскости размыты, обесформлены, все предметы, все существа лишены смысла. Все мертвое, увядшее, а мнит себя живым!
Ночью, устав от утомительного долгого сидения в шезлонге и скорбя о своей недавней победе, она лежала, сжавшись всем своим измученным телом, и плакала тихо, не стыдясь этих слез, печалясь о себе и о своей загубленной радости. А спасения нет. Доктор Хилдесхайм, мисс Теннер, диетические сестры на кухне, аптекарь, хирург – вся четко работающая больничная машина, все понятия и обычаи человеческого общества, будто сговорившись, взялись оживить этот мешок с костями и неотделимую от него изможденную плоть, поставить ее на ноги, привести в порядок помраченный ум и направить ее опять на верную дорогу, которая снова приведет к смерти.
Навестить больную пришли Чак Раунсиваль и Мэри Гордон; принесли сохраненную пачку писем на ее имя и корзину нежных оранжерейных ландышей, душистого горошка и перистого папоротника, и их осунувшиеся лица весело смотрели поверх цветов.
Мэри сказала:
– Здорово тебя прихватило, правда?
А Чак сказал:
– Но вы все-таки выкарабкались, а?
Потом, после неловкой паузы, они сказали, что все ждут, когда она снова появится за своим столом.
– Меня, Миранда, вернули обратно на спорт, – сказал Чак.
Ровно десять минут Миранда улыбалась и говорила, как радостно и как приятно вдруг обнаружить, что ты снова жива. Ведь не годится же нарушать конспирацию, колебать мужество живущих; нет ничего лучше жизни, с этим все согласны, тут и спорить не о чем, а тем, кто пытается опровергнуть эту истину, – тем просто нет места среди нас.
– Вернусь к вам, и очень скоро, – сказала она. – Я уже почти выздоровела.
Письма кучкой лежали у нее на коленях и рядом на стуле. Время от времени она брала какое-нибудь, читала адрес, узнавала то один, то другой почерк, рассматривала погашенные марки и штемпеля и бросала конверты