Бес в ребро стр. 90
удивленно воззрились на него.
— Мы же ведь не жулика из тюрьмы вызволяем, — сказала я. — Почему же на тормозах? Он бился за свое достоинство. А я хотела справедливости.
Прокурор тяжело вздохнул:
— Вы уверены, что я, поверив вам, могу одним росчерком пера наказать порок и восславить добро. В жизни это все гораздо тяжелее. Я думаю, мне тут Бурмистров расскажет, кто на него выходил. Но надеюсь, впрочем, что справедливость нам восстановить удастся. Только не надо торопить ее, эту справедливость, вы уж мне поверьте. Нелегко мне с Барабановым возиться. Я на одной ноге стою, деревянной, а он всеми четырьмя упирается. Ничего, эти вопросы будем решать не спеша. Я верю — все будет хорошо…
На улице я спросила у Старика:
— Ну, что думаешь?
Он бессильно развел руками:
— Нет темноты более совершенной, чем темнота предрассветная…
* * *В полдень я вошла в редакцию. На бегу достала из сумки удостоверение, протянула Церберуне, и настроение было у меня в этот момент такое боевое, что даже окаменелая жестокость на ее лице не казалась мне привычно отвратительной. Сегодня, по случаю наступления холодов, она несла вахту в синей форменной шинели. Как всегда, Церберуня внимательно, не спеша прочитала удостоверение, закрыла его и положила в ящичек своего столика с телефоном.
— В чем дело? — спросила я ошарашенно.
— Есть указание изъять у вас пропуск. Вы отстранены от работы. Поступил приказ из секретариата… — От нее исходил непереносимо острый запах нафталина, которым она пересыпала свою шинель.
— Но мне нужно в редакцию! На работу! Меня никто не увольнял, — как-то неуверенно-жалобно заговорила я.
— Позвоните по телефону из бюро пропусков в редакцию, и секретарь вам закажет разовый пропуск… — и вид у нее был такой, будто она пролежала в нафталине много месяцев вместе со своей толстой шинелью.
На ее сером лице было мрачное счастье, она испытывала извращенческое удовлетворение мстителя. Она жила этим сладким мигом унижения другого человека. Бережно сохраняемое в
нафталине от потраты временем бессмысленное зло.
Я повернулась и, не говоря ни слова, вышла на улицу. Не буду я звонить в секретариат. Не буду я заказывать себе по телефону пропуск…
Я шла по городу — без цели и направления. Наверное, надо привыкать к мысли о том, что моя жизнь превращается в более или менее благополучное странствие из несчастья в неприятность.
Как-то незаметно прошло счастливое ослепление молодости, которое было полно уверенности, что жизнь нас несет, безусловно, к светлому, прекрасному и радостному, а вовсе не к подступающей старости, болезням и утратам.
Пролился быстрый дождь, и одновременно через сивую редюгу облаков прорвалось оловянное бельмо осеннего солнца. На стынущей свинцовой воде медленно разворачивался речной трамвай.
Надо идти домой, разговаривать с детьми, объяснять им, куда делся Ларионов. Витечку я уже отправила в командировку. Куда мне послать Ларионова? Или объяснить им, что его несправедливо посадили в тюрьму? Господи, как же мне справиться со всем этим? Как объяснить им, что меня уволили? За что?
Нет, не могу, не сегодня. Нет сил. Я мадам Гулливер, каждый волосок которой привязан на колышки неисполнимых обязательств.
Причудливые позы, гримасы и кошмары.
Все равно — я ни о чем не жалею! Спасибо Старику. Как он сказал мне утром? Кто милосерд к злодеям,