Биография стр. 110
подумать: Семену Семеновичу известно лишь то, что он наш одноклассник.
Мы выпили. Закуска была отменная: отварной язык, рыба, швейцарский сыр, тонко нарезанная ветчина, маринованные огурчики в пупырышках — словом, все то, что в последние годы не покупали, а доставали.
Мы вспоминали довоенные годы — школу, одноклассников. Семен Семенович дремал. Изредка вскидывал голову, причмокивал, с недоумением смотрел на меня: видимо, соображал, кто я, каким образом очутился в его квартире. Профессору, наверное, чудилось: я посягну на Люсю, и тогда он, дряхлый и немощный, останется один. Обессилев от душевных переживаний, Люсин муж направился отдыхать в кабинет.
— Приляг, приляг, — проворковала вслед ему Люся и добавила, когда
за Семеном Семеновичем закрылась дверь: — Если бы жизнь сызнова пришлось начать, то своему жениху ни одного годочка не уступила бы — только с ровесником в загс пошла.
— У тебя была такая возможность, — сказал я, имея в виду Болдина.
Люся поняла меня. Однако ответила не сразу: посмотрела вино на свет, пригубила.
— В мужья Болдин не годился.
— Почему?
— Это очень трудно объяснить.
— И все же постарайся.
Люся подумала.
— Он только о себе заботился…
— Все о Болдине и о Болдине, — проворчал Сиротин. — Давайте о чем-нибудь другом поговорим.
— О чем? — спросила Люся.
— О перестройке, например.
— Об этом сейчас столько говорят и пишут, что голова кругом идет. Я решительно не согласна с теми, кто Сталина критикует. Он был и останется великим человеком.
— У меня другое мнение, — заявил я.
— Храбрым стал. — В Люсином голосе была издевка. — Чего же ты раньше молчал?
— Все молчали, и я молчал. А теперь страшно становится, когда узнаю́, скольких людей он уничтожил, какой вред стране принес.
Люся помотала головой.
— Сталин справедливым был. Мой Семен Семенович при нем значительной фигурой стал. Теперь же его на пенсию спровадили.
— Любопытно, — вдруг подумал я вслух, — как воспринял Болдин Постановление ЦК партии о преодолении культа личности и его последствий?
Сиротин кинул на меня быстрый взгляд.
— Про его отца слышал?
— Он избегал говорить о нем.
— Верно. Я правду про его отца узнал лишь при Хрущеве. Оказывается, его отец был расстрелян еще в 1934 году как враг народа. Но самое страшное не это. Когда Болдину сообщили, что его отец посмертно реабилитирован, он сказал, что это его не интересует. И знаешь, почему он так сказал?
— Почему?
— Во всех анкетах, написанных до войны, во время войны и в послевоенные годы, Болдин отрекался от отца.
— Враки, — неуверенно возразила Люся.
— Сам их читал!
Люся помолчала.
— А может быть, Болдин знал то, что от следствия укрылось?
Я рассмеялся.
— Во-первых, Болдину тогда всего восемь лет было. А во-вторых, тебе должно быть известно, как в те годы проводилось следствие.
— Тебе это лучше знать, — уколола меня Люся.
Пропустив эти слова мимо ушей, я спросил Сиротина, действительно ли нашего одноклассника отчислили из летного училища по состоянию здоровья. Подтвердив это, Сиротин сказал, что все курсанты страшно удивились, когда узнали — у Болдина плохие анализы.
— Он жаловался на что-нибудь?
— Никогда!
— Во время войны отвертеться от службы в армии трудно было, — сказал я.
Сиротин усмехнулся.
— Одна медичка в нашем училище глаз с него не сводила. Прямых доказательств у меня нет, но иногда мыслишка появляется — с анализами она постаралась.
— Значит, Болдин — негодяй, трус! — жестко