Бюро проверки стр. 437
посмотрел на старые часы с кукушкой (крыло зацепилось за дверцу, кукушка застряла, однако часы продолжали работать). Мне казалось, что прошло не меньше часа, однако мне хватило двадцати минут. Я успел рассказать обо всём, только ничего не сообщил о Мусе. Хватит с меня бесполезных советов, люби, не люби, живи, не живи; обойдёмся как-нибудь без посторонних. В воскресенье я схожу к отцу Георгию, словом и делом, и блудным помышлением, и, ничего не уточняя, смою перед Богом смертный грех. А потом повторю его снова.
Отец Илья открыл осоловелые глаза, посмотрел со скрытым недоверием, переспросил:
— Это всё? Больше нет ничего на душе? Вы не спешите отвечать, взвесьте.
— Я думаю, что это всё.
— Точно всё? Вы уверены? Ладно. Тогда помолимся, узнаем Божью волю.
Отец Илья зажёг большую самодельную свечу из воска, рифлёную, как вафельная трубочка. Широко перекрестился, снова сел — и растворился. Осторожно тикали часы. Плавилась и щёлкала свеча. Оса стучала головой в стекло. Я заметил, что под батареей развалилась дымчатая кошка; кошка равнодушно лизала лапу, свёрнутую в кулачок. А отца Ильи как будто не было; он «потонул в тумане, исчез в его струе, став крестиком на ткани и меткой на белье».
Я попробовал зажмуриться и повторить знакомые слова, как повторяют упражнения на турнике. Господи, милостив буди мне грешному… Взбранной воеводе победительная… И по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое… Но после того, что случилось вчера, я словно разучился говорить готовыми словами. Молитвы проворачивались, как старый ключ в замке, не отпирая двери. Ну что же это такое, Господи. Ну почему Ты мне не хочешь отвечать?
— Вы уверены, что больше нечего сказать? Есть что-то на уме? Подумайте, — внезапно вынырнул из забытья священник.
Я ухватился за уклончивую формулу.
— На уме — ничего.
— Хорошо, — подытожил отец Илья. — Тогда Господь вам подскажет, что делать.
Не такого ответа я ждал. Не за такой банальностью тащился на окраину. Тоже мне домашний духовидец.
— То есть я приду сегодня в кабинет начальства, и дело как-нибудь само уладится?
— Надеюсь, что да, — подозрительно легко согласился священник. — Вы просто Ему не мешайте.
Из гостиной донеслось какое-то тревожное кряхтение; отец Илья насторожился, попросил прощения — и вышел. Там он начал грохотать, бегать из гостиной в ванную и обратно, стучать железной крышкой бельевого бака, снова чем-то скрипеть…
Стало страшно жаль потраченного времени. И ещё ведь обратно тащиться в такую жару.
Отец Илья вернулся, суетливый и расстроенный, пахло от него солоновато-кислым, детским; он долго, как хирург, намыливал над раковиной руки, скрёб ногтями кожу, смывал и снова мылил:
— Простите меня,
маме как-то резко похудшело, все запасы марли извели… Недолго ей уже осталось. Вот мамы наши… растят нас, растят, вырастят, а тут непроницаемая старость. — Он вздохнул, махнул рукой. — Ладно, это разговоры в пользу бедных. Всё, проехали. Итак, о чём мы с вами?
— О сегодняшнем вечернем разговоре.
— Да, так вот. Господь вам подскажет, что делать, но при двух непременных условиях. Первое условие — вы для себя решите, что для вас в этой жизни главное и на что вы готовы пойти. Осталось несколько часов, я верно понимаю? Подумайте как следует.
— Да как же я решу? Если я не смог решить за несколько лет? —