Бюро проверки стр. 456
это был именно он. Тот же отрешённый вид, та же непреклонная решимость.
— Да приидет царствие — Твоё, да будет воля — Твоя…
Завершив затяжную молитву, отец Илья присел за столик, узловатым пальцем указал на табуретку. Опустил глаза. Слушаю, что там случилось. Он не перебивал, не поторапливал, не помогал вопросами. Даже не кивал. Нюся строго прокричала: «Я ушла». Отец Илья не среагировал; он все так же сидел, не открывая глаз; мне почудилось, что собеседник дремлет. Я нарочно запнулся, но тот приободрил:
— Продолжайте.
Договорив, я посмотрел на старые часы с кукушкой (крыло зацепилось за дверцу, кукушка застряла, однако часы продолжали работать). Мне казалось, что прошло не меньше часа, однако мне хватило двадцати минут. Я успел рассказать обо всём, только ничего не сообщил о Мусе. Хватит с меня бесполезных советов, люби, не люби, живи, не живи; обойдёмся как-нибудь без посторонних. В воскресенье я схожу к отцу Георгию, словом и делом, и блудным помышлением, и, ничего не уточняя, смою перед Богом смертный грех. А потом повторю его снова.
Отец Илья открыл осоловелые глаза, посмотрел со скрытым недоверием, переспросил:
— Это всё? Больше нет ничего на душе? Вы не спешите отвечать, взвесьте.
— Я думаю, что это всё.
— Точно всё? Вы уверены? Ладно. Тогда помолимся, узнаем Божью волю.
Отец Илья зажёг большую самодельную свечу из воска, рифлёную, как вафельная трубочка. Широко перекрестился, снова сел — и растворился. Осторожно тикали часы. Плавилась и щёлкала свеча. Оса стучала головой в стекло. Я заметил, что под батареей развалилась дымчатая кошка; кошка равнодушно лизала лапу, свёрнутую в кулачок. А отца Ильи как будто не было; он «потонул в тумане, исчез в его струе, став крестиком на ткани и меткой на белье».
Я попробовал зажмуриться и повторить знакомые слова, как повторяют упражнения на турнике. Господи, милостив буди мне грешному… Взбранной воеводе победительная… И по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое… Но после того, что случилось вчера, я словно разучился говорить готовыми словами. Молитвы проворачивались, как старый ключ в замке, не отпирая двери. Ну что же это такое, Господи. Ну почему Ты мне не хочешь отвечать?
— Вы уверены, что больше нечего сказать? Есть что-то на уме? Подумайте, — внезапно вынырнул из забытья священник.
Я ухватился за уклончивую формулу.
— На уме — ничего.
— Хорошо, — подытожил отец Илья. — Тогда Господь вам подскажет, что делать.
Не такого ответа я ждал. Не за такой банальностью тащился на окраину. Тоже мне домашний духовидец.
— То есть я приду сегодня в кабинет начальства, и дело как-нибудь само уладится?
— Надеюсь, что да, — подозрительно легко согласился священник. — Вы просто Ему не мешайте.
Из гостиной донеслось какое-то тревожное кряхтение; отец Илья насторожился, попросил прощения — и вышел. Там он начал грохотать, бегать из гостиной в ванную и обратно, стучать железной крышкой бельевого бака, снова чем-то скрипеть…
Стало страшно жаль потраченного времени. И ещё ведь обратно тащиться в такую жару.
Отец Илья вернулся, суетливый и расстроенный, пахло от него солоновато-кислым, детским; он долго, как хирург, намыливал над раковиной руки, скрёб ногтями кожу, смывал и снова мылил:
— Простите меня, маме как-то резко похудшело, все запасы марли извели… Недолго ей уже осталось. Вот мамы наши… растят нас,