Бюро проверки стр. 63
и звали. Мягким, как бы приглушённым голосом он желал сибирского здоровья и кавказского долголетия, рассказывал байки про общих знакомых, она же настоящая пзда в манишке, смешно передразнивал Брежнева, дарахие таварыщы жэщины.
— Какой ты, Данька, придераст, — пьяненько подначивал Виктор Егорович.
В перерывах между анекдотами и тостами Даниил Вениаминович как будто выключался из розетки: он откидывался на спинку стула, упирался в стену плешивым затылком и мгновенно погружался в двухминутный сон; очнувшись, заново включался в общий разговор. Все, видимо, к этому давно привыкли и на него внимания не обращали; спит человек, потому что устал.
Когда разговор захлебнулся, в дело вернулась гитара; Евгения Максимовна распорядилась властно: ну, мою любимую! И, затейливо растягивая гласные, затянула душевный романс: «Дин-дин-дин, дин- дин-дин, колокольчик звенит, дин-дин-дин, о любви говорит…» Когда мокрота начинала биться в горле, Евгения Максимовна прокашливалась, сплёвывала в салфетку и продолжала с пропущенной ноты: «…ви говорит». Пела она грамотно, то приглушая свой слабенький голос, то словно бы подкручивая громкость. Но с таким демонстративным чувством пела, что мне становилось противно. Это называлось «петь с душою», что в нашем доме строго порицалось; если в детстве мама во время уборки начинала душевно мурлыкать под нос, я подходил и требовал: «Мама, не пой!» Она послушно затихала.
Романсы уступили место нежной песне, которой я тогда ещё не слышал, а потом с трудом переносил: «Сладострастная отрава, золотая Бричмула, где чинара притулилась под скалою, под скало-о-ою, о тебе поёт над ухом сладкая пчела, Бричмула, Бричмулы, Бричмуле, Бричмулу, Бричмулою». Песня была складной, но бессмысленной; её герой приобретал арбу, на которой добирался до Чимганских гор, а потом объезжал полпланеты:
С той поры я арбу обживаю своюЯ удвоил в пути небольшую семью,Будапешт и Калуга, Париж и Гель-ГьюЛюбовались моею арбою.На финальном аккорде Даниил Вениаминович проснулся, чтобы сообщить собравшимся:
— А известно ли вам, господа, что в оригинале данного стихотворения значится совсем другое место?
— И какое же? — вскинула бровку Евгения Максимовна.
— Мушмула.
— Звучит хорошо. Зачем же её поменяли?
— Затем, что на иврите, Женечка Максимовна, — улыбчиво и ловко, с интонацией завзятого лакея, объяснил ей Даниил Вениаминович, — «брит мила» означает «обрезание». Теперь вы поняли, о чем поётся в данной песне?
— Про обрезание ты знаешь всё, не сомневаюсь… А что, на самом деле есть такое место?
— Да. Под Ташкентом, километрах в сорока.
И задумчивый конферансье прикрыл глаза. Сочинил он это на ходу или поделился настоящим знанием — понять было невозможно. Я внезапно вспомнил разговор с Игнатием — «климат у нас не того», — но прогнал воспоминание как наваждение.
— А ну-ка дайте инструмент, — вдруг заговорил Олег Петрович, который промолчал весь вечер.
Он проверил звук, небрежно подтянул колки́. «Что он будет петь?» — подумал я. Клячкина? Аду Якушеву? Городницкого? «Атланты держат небо на каменных руках»? Но Олег Петрович пробежал по струнам и запел надрывного Высоцкого — своим спокойным, аккуратным голосом:
Рвусь из сил — изо всех сухожилий,Но сегодня — опять как вчера:Обложили меня, обложили —Гонят весело на номера…Евгения Максимовна смотрела добродушно-снисходительно, как смотрят на любимую собачку.
— Гений! — восхитился Виктор Егорович. — Но особенно мне нравится, когда без пафоса и ржёшь внагиб.
Перехватил гитару и, растопырив короткие пальцы, больно ударил по струнам: «И тогда главврач