Бюро проверки стр. 65
и чашки с полустёршимся гербом Страны Советов, и сколотое блюдо кузнецовской фабрики… Я раньше никогда не замечал, до чего же мы бедно живём. Рыхло протёртый линолеум, стены в детских затёках, на грубо оструганной полке горшок с полудохлым вьюном; колченогие стулья, круглый покоцанный стол, который мы с мамой тащили с помойки и в четыре руки оттирали от грязи; клеёнка в дешёвый цветочек.
Ключ провернулся в двери.
— Алёша, ты встал уже? — прокричала мама с порога.
— Встал, мам.
— Покушал уже?
— Нет, мам, пока не поел.
— Сейчас я тебя покормлю.
Мама сунулась на кухню и смутилась; всякий раз, когда я выходил на кухню неодетым, она краснела как десятиклассница. Демонстративно глядя в сторону, мама втащила авоську. В плетёнке была молодая картошка, мелкая и жёлтая, как сливочная репка; через кокетливые дырочки торчали стрелки лука, в пергаментной бумаге оттаивало масло…
— Мама, давай разберу.
— Ничего, я сама, я привыкла. Блинчики будешь? Или сырнички, я быстро?
— Буду блинчики. Сырники тоже.
Мама посмотрела удивлённо, как-то жалко улыбнулась, облизала губы и не сразу решилась спросить:
— Что это с тобой сегодня? Аппетит проснулся? Но я очень рада, я сейчас, я мигом.
И коршуном метнулась к холодильнику (какой же он коротконогий и пузатый, эмаль скололась по краям и пожелтела). Вынула глубокую кастрюлю с
вареным мясом, тарелку с густо-жёлтыми блинами, привинитила к столу мясорубку, громыхнула сковородкой о плиту, поставила её разогревать и тут же принялась замешивать творог и яйца. Увлеклась, пропустила минуту — и в воздухе запахло гарью.
Мама устыдилась:
— Видишь, Алёшенька, какие они. Подгорели… Не будешь есть? Я тебе сейчас другие разогрею, подожди…
На лбу у мамы выступает пот, мелкий, бисерный, глаза у неё несчастные, да как она могла…
— Конечно, буду. Блинчики мои любимые…
Я макал их в деревенскую сметану, жадно жевал, немедленно откусывал ещё и пытался говорить с набитым ртом. Мама радостно качала головой.
— Понравилось?
— Спасибо, мамуля.
— Ну вот, а такие получились сырнички.
— Давай.
Я хватал горячие творожники руками и густо поливал вареньем из польской мороженой вишни; пальцы стали липкие, я их облизал со смаком.
— Да что с тобой такое? — изумлялась мама, не зная, радоваться ей или тревожиться.
— Соскучился по маминой еде.
— Ты вчера то же самое кушал.
— Так то вчера.
— Тогда ещё чайку. С лимончиком. Может, хочешь выдавить? — предложила мама благородно.
— Не, спасибо, отрежь мне маленькую дольку.
Мама долго мучилась, пытаясь разрезать лимон. Лимон проминался, как мячик. В нашем доме некому точить ножи.
2Получив то, первое, письмо отца Артемия и решив ему не отвечать, я сразу успокоился. Все сомнения как будто улетучились; ну, бывает, ну, ошибся, что такого. Но в начале ледяного и бесснежного апреля семьдесят девятого года мы всем аспирантским кагалом отправились на станцию Строитель. Повод был не слишком аппетитный: день рождения Тёмы Габима, циничного и жизнерадостного диаматчика, который километрами цитировал постановления Политбюро и речи Брежнева, всякий раз указывая дату первой публикации. Люди, знавшие Габима, предпочитали с ним не связываться; новенькие пробовали поменять пластинку — тут им приходилось туго. Габим закатывал свои огромные глаза и начинал токовать, как глухарь. «Нет-нет, короче говоря, в решении ЦК по поводу письма Белецкого, от восемнадцатого ноября одна тысяча девятьсот сорок шестого года, мы