Болтовня стр. 47
ответило:
— Катись…
— Колбаской, — ласково прибавил Якушин.
— За что вы меня, ребята? — почти жалобно буркнул Кукушка и вопросительно взглянул на Клевцова, вероятно, считая директора виновником нашего бурного настроения.
— Бунт! — серьезно сказал Клевцов. — Я уезжаю в трест.
Потом он полуобернулся к нам и почти по слогам кинул угрожающие слова:
— Не беспокойтесь, через два часа в типографии будет порядок, а хулиганам придется отвечать.
Хотел я ему сказать — в своем доме человеку бастовать не приходится, только этот человек не чувствовал себя в нашем доме своим…
Мы молча проводили директора. Но я сразу понял: в типографию он не вернется.
Кукушка оказался глупее.
— Бузотерство? Выступление
против руководства? — вызывающе закричал он. — Я иду в райком!
— Иди, иди, мы будем там раньше, — насмешливо откликнулся Костомаров.
Спровадив начальство, мы послали Костомарова в райком, Парфенова в трест, а сами пошли на работу.
* * *Работа шла лучше обычного. Или это мне только казалось? Да нет, все рабочие находились в возбужденном состоянии и, ожидая дальнейших событий, больше молчали и углублялись в работу.
Пришли сумерки, зажглись огни.
Я был занят в ночной смене и весь день просидел в завкоме, говорил по телефону, советовался с Костомаровым, Якушиным, Парфеновым и дожидался гостей.
Никто не расходился по домам.
Вечером, часов в семь, перед типографией загудела сирена.
Раньше звонка обежала все помещение весть:
— Приехали!
Через несколько минут типография собралась, — все бежали, торопились, никто не задержался, похоже было — пожарные по сигналу торопятся.
Приехали секретарь райкома и председатель треста. Ни Клевцова, ни Кукушки с ними не было.
Секретарь райкома совсем простой, пиджачок не из важных, черная косоворотка, лицом похож на наборщика, сероватый, небритый.
Председатель треста пофасонистее, рубашка голубая, галстук в крапинку, лицо сытое с румянцем, ботинки желтые с глянцем.
Поздоровались мы с гостями.
— Начнем, — говорит председатель треста.
— Шипулин, где ты? Начинать пора! — кричит Якушин.
Оглянулись: Шипулина нет — смылся куда-то. Искать, конечно, не стали, не до него.
— Товарищи, объявляю собрание открытым, — сказал вместо Шипулина Костомаров.
— Не надо… — остановил его секретарь райкома и махнул рукой. — Чего там собрание… Побеседуем просто…
Секретарь райкома потушил мелькнувший было в его глазах смешок и сурово спросил:
— Ну чего вы тут набедокурили? Рассказывайте! — сказал он это очень просто, и одновременно казалось, что он обращается к близким товарищам и нашалившим детям.
Поднялся гомон. Кричали, перебивали друг друга, жаловались на беспорядки и крыли, крыли последними словами директора.
Шумели до полуночи. Секретарь райкома и председатель треста не останавливали никого, внимательно прислушивались к тяжелым речам, к раздраженным выкрикам и непрерывно делали пометки в блокнотах.
К полуночи выговорились.
Нарядным цветным карандашом застучал по столу председатель треста.
— Совершенно ясно, — сказал он. — Типография работала неладно. Клевцов хозяйничал плохо, но почему же вы не жаловались, почему не обратили внимание треста на беспорядки? Нехорошо, товарищи, нехорошо. То тише воды, ниже травы, а то сразу пересолили.
Я молчал целый вечер, хотя язык мой сильно чесался, — больше терпеть я не мог.
— Извиняюсь, прошу слова, — обратился я к секретарю райкома.
— А вы кто? — внимательно спросил он меня, — с таким вопросом он обращался ко всем выступающим.
— Морозов, наборщик, беспартийный, — доложил я.
— Не Ивана Морозова отец? — еще раз спросил он, пристально вглядываясь в меня