Божьи куклы стр. 102
мне не привыкать. Всю жизнь вам отдала, и вот, пожалуйста…
Немного сгорбившись и бормоча под нос: «Ох, грехи мои тяжкие», она удалилась на кухню – в свое царство.
– Мам, я так больше не могу! – жаловалась девочка. – Каждый день одно и то же! Что мне делать? Впихивает в меня свои жирные блины, по телефону поговорить не дает, а сама часами с подружками болтает, сериалы обсуждает и мое поведение!
– Лен, бабушка старенькая, ее нельзя изменить, ты же понимаешь. У нее свое мировоззрение, она считает, что всегда и во всем права.
– Но она не права!
– Лена, в такой ситуации легче тому, кто умнее и может промолчать. Не обращай внимания. Просто подойди, обними, скажи: «Бабуля, я так тебя люблю! Можно я немного отдохну, а потом поем?» Когда ты у нее спрашиваешь разрешения, она чувствует свою нужность и важность. Старому человеку всегда хочется считать, что он еще на что-то годится, кому-то нужен, а не просто так небо коптит.
– Мам, я все понимаю, но иногда просто не могу сдержаться. Я тоже живой человек, у меня бывает плохое настроение, свои проблемы.
– Ты всегда можешь прийти ко мне и поговорить. Ты же знаешь.
– Знаю. Если бы тебя не было такой, какая ты есть, я бы точно на улицу куда ушла, лишь бы дома не появляться.
– Ну, улыбнись, котеныш, все будет хорошо! Давай с тобой на выходные куда-нибудь сходим вдвоем, только ты и я? В кино, например, или в парикмахерскую. Хочешь, давай тебе сделаем модную прическу?! Ты мне двоек сегодня не приносила?
– Не приносила. Давай сходим, – заулыбалась Лена.
– Ну вот и славно! Значит, порядок?
– Угу!
Мама пощекотала Ленку за ребра, поцеловала в нос и взъерошила ей волосы, после чего сложила руки в трубочку и, как капитан, прокричала:
– Мама! Мы идем есть!
– Только блинчики я не буду! Они жирные! – поставила ультиматум дочь, искоса поглядывая на мать в ожидании ответа.
– Не будешь так не будешь, – подмигнула та. – Разберемся. Но вообще-то их можно помыть под краном, и они станут нежирные.
Рассмеявшись, мама отправилась на кухню, но ее остановил Ленкин голос:
– Мам! Хорошо, что ты у меня есть!
– Главное, что у нас есть мы! – ласково поправила ее мама, обернувшись и протянув руку. – Пойдем!
СерафимаВ тесной и неуютной сестринской пахло антоновскими яблоками и шоколадом. Освежающий запах дачной антоновки был домашним и знакомым, но в сочетании с запахом шоколада и примешивающимися к нему запахами йода и хлорки вызывал чувство раздражения. Комната для медсестер выглядела такой же бедной, как и во всех государственных больницах. В одном из углов стоял допотопный, временами порыкивающий холодильник «Саратов», называвшийся холодильником, очевидно, по недоразумению, так как в него почти ничего не помещалось – пара йогуртов и бутербродов да пакет молока. На бутылочно-зеленого цвета стене висел прошлогодний календарь с гордой надписью «Московская федеральная налоговая служба», подаренный кем-то из пациенток. Письменный стол у окна поблек давно облупившимся лаком, и на его жирной, засаленной столешнице виднелись следы от чашек. Рядом с дверью, как часовой, вытянулся шкафчик с массивными металлическими крючками, на которых болтались потасканное серое пальтецо и белый халат, давно превратившийся в замызганную тряпку. С другой стороны громоздилась кушетка, накрытая прорванной и порыжелой