Божьи куклы стр. 146
себе, что ты тут ни при чем и он сам выбрал путь – отдалиться от тебя, червячок сомнения, а может быть, неугомонный бес подначивает и подтачивает изнутри, шепча: «Но ты же могла сделать больше? Могла найти слова для того, чтобы он был ближе? Тебе же всего этого было просто не надо, лишние хлопоты… Так гораздо проще, на нет и суда нет: усе, господа присяжные заседатели! А тут теперь турусы на колесах разводить вздумала. Теперь поздно. Папы больше нет, исправить ничего нельзя; понимаешь окончательно и безвозвратно – НЕЛЬЗЯ. Давай-давай, иди: получай наследство, выясняй обстоятельства, суммы, причитающиеся тебе по законному и непреложному праву единственной наследницы. Ты же, собственно говоря, за этим и приехала!» «Нет, – возражала голосу Маришка, – не за этим, вернее, не только за этим. Я так стремилась сюда, назад в мое детство, чтобы прикоснуться к теплу, которое согревало меня здесь, к тем крепким отцовским рукам, которые подбрасывали меня в воздух и всегда обязательно подхватывали за несколько сантиметров от земли… Я хочу узнать, как он тут жил без меня, без нас с мамой, о чем думал, чего хотел…» «Ой-ой-ой! – отвечал голос. – Посмотрите-ка на нее! Подумаешь, как он жил. Да плохо жил: в бедности, в каморке без окон, на чердаке, на таване, где десять комнат и один туалет с душем, общественные, засаленные и склизкие от множества человеческой ежедневной телесной грязи. Хых! Ты же помнишь все это из прошлого, только тогда каморка ваша была в два раза больше, но много ли одному надо? А теперь, кроме нескольких квадратных метров земли, так и вообще ничего». «Заткнись!» – твердо сказала Маришка голосу и пошла прочь, уже не оглядываясь на дверь, ведущую для нее уже в никуда, и на до сих пор висевшую сбоку табличку с фамилией отца. Странно, человека уже нет, а написанные на полосочке бумаги буковки, насмехаясь, утверждают обратное.
– Эмми? Леля Эмми?
– Да… Маришка… Боян умер…
– Папа?
– Д-да…
– Когда?
– Сегодня девять дней.
– Почему?
– Сердце. У твоей матери есть свидетельство о разводе с Бояном?
– Не знаю…
– Я у нее спрошу. Ладно.
– Да.
– …
Короткие гудки в трубке оставили чувство недоумения и легкого дискомфорта. Слова не жалили – долетали из какого-то набитого серой ватой пространства, оставляя душное ощущение невозможности вздохнуть полной грудью, сделать хотя бы один большой глоток свежего воздуха; они путались и пересекались, входили в голову и опять исчезали, чтобы вернуться зеркальным отражением, как в детстве, когда, высунув язык, ты выводишь непонятные закорючки и, поднося к бумаге маленький круг зеркала из использованной мамой пудреницы с отломанным витком сочленения, вдруг видишь искомую фразу.
Боль стала доходить гораздо позже.
Через несколько дней.
А потом, превозмогая себя, найдя в себе металлический стержень воли, Маришка металась, обменивая просроченный загранпаспорт на новый, делала документы, визу и убеждала чиновников в необходимости срочно вылететь в Софию из-за смерти отца. Как ни странно, ей шли навстречу и тогда, когда, казалось бы, этого просто не могло произойти. Зачерствевшие на своей неблагодарной работе сотрудники бюрократических волокит и проволочек внезапно поступались «принципами» и совершали невозможное – просто так, без взяток, из вдруг проснувшейся человечности. Зато, прилетев в Софию, Маришка узнала, что леля Эмма пыталась получить наследство, благоразумно