Брайтонский леденец стр. 162
но она прервала его:
– Я не прошу отпущения грехов. Не хочу я отпущения грехов. Хочу быть, как он… навеки проклятой.
В груди у старика посвистывало, когда он втягивал воздух; ей было ясно, что он ничего не понимает.
– Лучше бы я убила себя, – монотонно повторяла она.
Роз прижала руки к груди в порыве безудержного отчаяния; она пришла не исповедоваться, а все понять, она не могла думать дома, где печку не топили, на отца находила хандра, мать же… По ее осторожным вопросам можно было понять, что она только и думает о том, сколько денег у Пинки… У нее и сейчас хватило бы мужества убить себя, если бы она не боялась, что там, в таинственном царстве смерти, они разминутся друг с другом, что благодать снизойдет на одного и не снизойдет на другого. Срывающимся голосом она сказала:
– Эта женщина. Вот она заслуживает вечного проклятия. Сказала, что он хотел избавиться от меня. Ничего она не смыслит в любви.
– Может, она была права, – пробормотал старый священник.
– И вы тоже не правы, – яростно проговорила она, прижимаясь к решетке своим детским личиком.
Вдруг старик заговорил, время от времени со свистом переводя дыхание и распространяя через решетку запах эвкалипта.
– Был один человек, француз, вы не можете знать о нем, дитя мое, – начал он. – У него были такие же мысли, как у вас. Он был хороший человек, святой человек, но всю свою жизнь он прожил в грехе, ибо не хотел смириться с тем, что любая душа может быть проклята… – Она с удивлением слушала его, а он продолжал: – Этот человек решил, раз каждой душе суждено быть проклятой, пусть и он тоже будет проклят. Он никогда не причащался, не захотел сочетаться законным браком с женой своей… Не знаю, что сказать вам, дитя мое, но некоторые люди считают, что он был… гм, святым. Наверно, но умер в смертном грехе, так нас научили называть это… но я не уверен; это было во время войны, может быть… – Он вздохнул, опустив дряхлую голову, в горле у него засвистело. И добавил: – Вы не можете постичь, дитя мое, как не могу я или кто-нибудь иной… поразительного… непостижимого… милосердия Божьего.
Снаружи стулья все скрипели и скрипели, людям не терпелось покаяться в конце недели, получить отпущение грехов, прощение.
– Нет у человека большей добродетели, чем отдать душу за ближнего своего, – добавил священник. Он вздрогнул и чихнул. – Мы должны верить и молиться, – сказал он, – верить и молиться. Церковь не требует, чтобы мы верили в то, что есть души, которым отрезан путь к спасению.
– Он проклят. Он знал, что его ждет. Он тоже был католиком, – сказала она печально и осуждающе.
– Corruptio optimi est pessima, – тихо произнес он.
– Что это значит, отец мой?
– Я хочу сказать: католик согрешит скорее, чем кто-либо иной. Думаю, что, может быть… потому что мы верим в дьявола… мы больше сталкиваемся с ним, чем другие люди… Но мы должны надеяться, – механически повторил он, – надеяться и молиться.
– Я хочу надеяться, – сказала она, – но не знаю на что.
– Если он любил вас, – пояснил старик, – то, конечно, это доказывает, что было что-то хорошее…
– Даже в такой любви?
– Да.
Она