Буян стр. 419
солдаты и казаки, а в промежутках у перекрестков, кроме того, — группы переодетых жандармов и филеров.
Вице-губернатор зря времени не терял и теперь шел сбоку у гроба, стараясь быть подальше от семьи Блока. Он считал, что главный интерес для террористов представляет он, а не частные лица. Меры по охране приняты исключительные, но кто знает, чем это кончится! Кошко казалось, если покушение все же состоится, то оно будет сделано где-то на перекрестке: там все-таки можно свободней приблизиться к процессии и есть кое-какие шансы скрыться. Он шел и пытливо всматривался в отдаленные лица публики, в окна домов, стараясь угадать, откуда полетит бомба. Но вот один перекресток, другой, третий, дошли уже до вокзала — и ничего. На товарную станцию народ не впустили вовсе, и на душе сразу полегчало. Посреди чисто подметенной платформы отслужили последнюю литию, вагон с гробом опломбировали, семья и провожающие сели на извозчиков и уехали.
Кошко не поехал со всеми, решил не искушать судьбу. Выбрав подходящий момент, он юркнул незаметно с полицмейстером меж вагонов и по путям скорей на пассажирскую станцию. Скрылись в буфете, сбросили с себя мокрые от пота мундиры, заказали водки и закуски, помянули раба божия Ивана. Подкрепившись, позвали лихача и понеслись домой. Ехали не обычной, дорогой через центр, а крюком, малолюдными, пыльными и зелеными самарскими улицами.
Жара уже спала. Знойное небо, неряшливо-мутное днем, посвежело, делалось прозрачным. Блеклые листья деревьев, подрытые пылью, покойно темнели. Солнце давно нырнуло в густую заволжскую дымку, и она поглотила его, только на речной глади холодновато поблескивали большие желтые пятна — неверное отражение облачка, лениво повисшего в темно-синем небе и еще освещенного невидимым солнцем. Но вот над ним робко прорезалась звездочка, зашевелилась, замигала, и облако потускнело, сникло, стало похожим на далекий дымок. На землю спустились сумерки, перепутали тона и краски, превратили живые купы деревьев в неподвижные каменные изваяния, приникшие к Волге.
…Евдоким бесцельно брел по берегу, понуря голову
и не глядя по сторонам. Пониже мужского монастыря, где причалены плоты, что-то тихо мелодично позванивало. Остановился в раздумье, поглядел на чешуйки звезд, мерцающие в воде, — звон будто доносился оттуда. Потом он увидел конец ржавой цепи, спущенной с плота, и понял, — это звенела она, тревожимая быстрым течением.
Луна все не осмеливалась выбраться из-за черных крыш Мещанской слободки, стало совсем темно. Евдоким ступил на плот и направился по бревнам к беляне, видневшейся по ту сторону гонки. Многие бревна успели уже пустить зеленые побеги. От них стыдливо пахло весной. Евдоким потрогал их, они были слабыми и тонкими и казались жалкими детьми, запоздавшими в своем развитии.
Ни на плотах, ни на красавице беляне не было ни души. Только бездомный, должно быть, бурлацкий пес с опущенным хвостом появился откуда-то, уставился пристально в лицо Евдокима и отвернул морду. Евдоким хотел погладить его, но тот отодвинулся боком и стал глядеть на всплески рыб в реке.
«Презирает меня собака, — подумал Евдоким натужно. — Презирает. А почему? За поведение мое, должно быть…»
Присел устало на брус, снял с головы адскую шляпу, подержал в руках, раздумывая. Затем наклонился и опустил ее в воду. Шляпа с легким всплеском быстро погрузилась в журчащую темноту.
«Конец!» — раздался в ушах глухой и тяжелый голос. Евдоким