Бухта Потаенная стр. 49
нас чересчур, — пожаловался однажды Гальченко Конопицыну.
— Тихо? Да ты что! А пурга вон воет-завывает за стеной!
— Так то за стеной. А внутри, если бы не стучали костяшками…
— Тебя бы, Валентин, в тот дом, где размещается ансамбль нашего Северного флота! — оживившись, сказал Галушка. — Я три дня в нем жил, когда в Полярное прибыл с гражданки. Вот где, братцы, веселье! Целый день на инструментах играют, на разные голоса поют, а уж пляшут — дом дрожмя дрожит! Как я там выжил со своей хрупкой нервной системой… Вроде бы меня в середину патефона затолкали!
— У нас тут не больно растанцуешься, — рассудительно заметил Тюрин. — Шаг до нар, три шага до двери — вот те и весь танец!
Итак, книг нет, патефон с одной-единственной пластинкой, да и то разрешенной к прослушиванию только по праздникам. Что же оставалось делать? Разговаривать?..
Есть у писателя Сергея Колбасьева высказывание по этому поводу. Попробую процитировать на память, в случае чего поправьте!
«Веселый рассказ в кают-компании отвлекает от повседневных забот и огорчений судовой жизни и вообще помогает существовать в обстановке не всегда веселой».
Кстати, вы никогда не задумывались над тем, почему на флоте образовался как бы собственный свой язык, живописный, лаконичный, изобилующий самыми неожиданными хлесткими сравнениями? Ну, пусть не язык, пусть особый флотский диалект! Скажете: моряки хотят подчеркнуть обособленность романтического мирка, в котором живут. Отчасти и это, вы правы. Но дело здесь не в романтике моря. Думаю, как раз наоборот!
Вот моя гипотеза. На корабле, то есть в сравнительно малом, замкнутом пространстве, люди вынуждены общаться только друг с другом, причем подолгу. Жизнь в походе, знаете ли, сравнительно однообразна. Ну, море вокруг, ну, волны! И берега долгожданного не видать по неделям, а то и по месяцам.
Нужен, стало быть, допинг. И тогда для душевного взбадривания пускают в ход крепко просоленную морскую штуку или неожиданное красочное сравнение.
Так я понимаю происхождение и развитие нашего особого военно-морского диалекта. Впрочем, не настаиваю на этом объяснении. Сказал: гипотеза! Найдете объяснение получше — не обижусь…
В Потаенной происходило примерно то же, что происходит на корабле, который находится в длительном плавании.
О войне, о трудностях и опасностях войны, как я догадываюсь, говорилось мало, вскользь. Психологически это вам понятно, не так ли? Война для Гальченко и его товарищей была работой, а отдыхая, не говорят о работе, наоборот, стараются переключить мысли на что-нибудь другое.
Зато шутка была в большой цене.
Но вот что важно подчеркнуть: в первые месяцы Гальченко не являлся их объектом.
По свидетельству его, это было особенностью поста в Потаенной. Здесь начисто обошлись без флотских, освященных временем подначек и розыгрышей новичка.
Никто не сказал ему: «Принеси ведро компрессии!» Между тем сколько первогодков начинали суетиться на месте, озираясь с растерянным видом, ища, где же эта диковинная, никогда не виданная ими жидкость — компрессия? А шутники, ослабев от смеха, валились на свои койки как подстреленные.
Тимохин ни разу не сказал:
«Не в службу, а в дружбу разгони помехи , молодой! А метелочка вон в углу!»
А когда на первых порах Гальченко оговаривался и вместо «шлюпка подошла» докладывал: «Шлюпка подъехала», от чего, как известно, моряка передергивает, будто музыканта, услышавшего фальшивую ноту, мичман