Былинка-жизнь стр. 185
обретает статус бога.
Кристаллы изморози таяли, касаясь губ. Волосы цвета осени, еще недавно казавшиеся столь же безжизненными, как переплетенная с ними трава, трепетали от ветра.
Пар дыхания кристаллизовался в холодном воздухе. Сознание уже блуждало где-то там, под сомкнутыми веками, ощущая мир как череду нереальных образов, как сон, где есть вещи и пострашнее смерти. И будучи все еще не до конца уверена в том, что она сделала это, былинкажизнь сделала для него последнее, что, по ее мнению, оставалось сделать. Включила сознание. Боль, от которой распахнулись глаза цвета зимней воды. Такие же глубокие и покамест обращенные в себя. Спустя некоторое время им удалось сфокусироваться на травинке. Мышцы лица, окостеневшие, отвыкшие от мимики, да и просто замерзшие, дрогнули. Лицо исказилось, потом мучительно медленно уголки губ тронулись вверх. Расслабившись на спине, запрокинув голову, человек пронзил улыбкой пепельные небеса. Потом, с непривычки неуклюже переваливаясь с локтя на локоть, он сел. Улыбка скрылась, когда обнаружилось, что в черном кругу докуда видит глаз жив лишь он один и этот чахлый кустик-пучок.
Исполнившись скромной гордости, былинка-жизнь ждала награды. В конце концов, то, что она сделала, намного превышало ее представление о себе. Ложка крови в качестве ответного дара ее бы устроила. Она была в совершенном недоумении, когда пальцы левой руки сомкнулись на ее листьях, а пальцы правой, обдираемые в кровь, выгребли ее из смерзшейся земли, где она уже совсем было основала свое новое королевство.
Предметом ее отдельной гордости, тем, что она сделала особенно хорошо, была память, из которой не упущено ни грана.
10. Бог на пыльной аренеЕсли Имоджин полагала, что дело ограничится одним только согласием, то она ошибалась. Теперь ей пришлось переносить общество множества людей, которые просто делали относительно нее свое дело и которым, в сущности, было наплевать и на нее, и на то, что свершилось преступление, переворот, убийство, и даже не одно, Олойхор спешил, ему не терпелось закрепить свое положение браком и коронацией. Поэтому ее круглый день вертели у зеркала, не давая присесть, целая толпа белошвеек корпела над ее венчальным платьем. Множество лиц, среди которых не было ни одного знакомого, размазывались и сливались в одну бесконечную ленту, вьющуюся вокруг нее. Теперь у Имоджин, однако, была цель, а ради осуществления цели можно было выдержать и нечто большее, чем несколько дней на ногах. Хуже всего было то, что дело не ограничилось одним лишь произнесенным ею «да».
Теперь ей приходилось терпеть Олойхора. Теперь, когда он думал, что сломал ее, он никак не мог удержаться, чтобы лишний раз не причинить ей
боль. Но теперь, когда он думал, что сломал ее, она никак не могла его осадить.
Ни единым словом. Только смотреть ему в глаза, не отводя взгляда и думая о своей цели да вот еще о том, что авантюра, в которую он ввязался, перемолола его вернее, чем даже ее. Непременно уделяя ей час-полтора от своих дневных хлопот, поглаживая ей плечико, дыша ей в волосы, Олойхор воскрешал в ее памяти именно те картины, какие она хотела бы забыть, когда бы ее согласие было искренним. Имоджин быстро сделала это открытие: Олойхор ненавидел ее. Но и любил, конечно, тоже. Не видя ее подле себя,