Час кроткой воды стр. 544
сказать – что придет в голову! А если ничего? Шан был напряжен, словно на экзамене, когда волнение смывает из памяти все знания, и пустота в голове может поспорить с пустотой белого листа бумаги. Шан тогда едва справился. Ему еще и крупно не повезло. Экзаменуемый должен показать не только грамотность и знания, а еще и какой-нибудь литературный навык – во всякий раз другой. А какой именно, до начала испытаний неизвестно – чтобы нельзя было смухлевать, приготовив ответ заранее. И надо же случиться, чтобы в год, когда Храмовая Собака сдавал экзамен, кандидатам выпало сочинить парные строки!
Поэзию Шан любил
и в стихах разбирался. Но сочинять самому… такого таланта боги и духи ему не отсыпали. Он не просто не умел слагать стихи – под это дарование в его душе и разуме не было места, и даже полочку под него прибить было некуда. Все остальные задания Шан одолел за половину отпущенного срока – а над стихосложением маялся почти до удара гонга, возвещающего окончание экзамена. Кое-как он все же умудрился написать две параллельные строки:
Белый свет с небес летит,Черный мрак в земле лежит.Формальные требования были выполнены. Строки действительно параллельны: каждое слово второй строки противоположно по смыслу соответствующему слову первой. И рифма есть. И размер соблюден. Но вот назвать это поэзией… Шан даже и не пытался. Каких поэтических взлетов можно ожидать от человека, который и грамотен-то с позавчера? Шан не питал иллюзий по поводу своего творения. Он всего лишь мрачно надеялся, что экзаменатор поставит ему проходную оценку «удовлетворительно» – иначе Храмовой Собаке придется прийти на пересдачу через год, и одни лишь боги и духи ведают, что от него потребуют сочинить год спустя.
Экзаменатор выписал под его двустишием «хорошо» четкими изящными знаками, так непохожими на тяжелые черты, оставленные кистью Шана. Сразу видно, что управляться с нею Собака еще толком не приноровился. Написанное им до смешного напоминало булыжную мостовую, где все камни разного размера притиснуты друг к другу, образуя дорожное полотно. С тех пор Шану приходилось писать много и часто, и теперь его почерк напоминал уже мостовую, составленную из одинаковых ровно отесанных камней, уложенных в строгом порядке.
И этим почерком, тяжко выработанным в писании бесконечных отчетов и протоколов, Шан отчего-то вывел сейчас, дивясь себе: «Белый свет с небес летит, черный мрак в земле лежит».
Чистое Зеркало взял бумагу, всмотрелся в двустишие и даже провел пальцем по знакам, едва только тушь просохла.
– О чем вы хотели меня спросить? – неуловимо изменившимся голосом произнес он.
Это же надо было так опростоволоситься! Все продумали, все предусмотрели – а о чем Шан будет задавать вопросы, и мысли не возникло!
Гадатель ждал. Молчание затягивалось.
– Когда я женюсь? – внезапно брякнул Шан.
– Когда встретите зарю в полдень, – ответил гадатель.
А значит – никогда.
«Ищи зарю в полдень» говорят о чем-то невозможном, несбыточном.
Вот так, Шан. А чего ты хотел? Нет, признайся – чего ты хотел с твоей-то рожей? Что найдется дурочка, которая на нее польстится? Не бывать тому. Ты и сам всегда это знал.
А сейчас Видящий подтвердил твое знание – и оно саднит, словно давний и вновь натруженный шрам.
Чистое Зеркало положил лист с двустишием