Человеческая комедия стр. 43
равно кто: знаете вы его, не знаете или даже в глаза не видели, – есть от этого хоть какая-нибудь польза? Тут у нас всего-навсего Итака. Маленький городок в Америке. А такие телеграммы приходят ко всем: и к богатым, и к бедным, в самые разные дома. Как же быть с этими людьми? Нельзя ведь, чтобы эти парни умирали зазря, напрасно?
Старый телеграфист ответил не сразу и, словно зная, что не сможет всего сказать не подкрепившись, подошел к столу и вынул из ящика бутылку. Щедро отхлебнув из горлышка, он уселся и завел такую речь:
– Я давно живу на свете. Может, слишком давно. И скажу тебе, что ни в войну, ни в мирные дни ничто не происходит зря, а тем паче смерть. – Старик замолчал, чтобы отпить еще глоток. – Человечество – это единое целое; в нем, как и в тебе, все перемешано. И так же, как в тебе наряду с хорошим живет и дурное, в человечестве тоже есть и добро, и зло. Они живут бок о бок в миллионах людей всех рас и народов. Да и в нашем народе тоже. И так же, как совесть человека борется с противоречиями в его собственной натуре, борются эти противоречия и во всем человеческом обществе. Вот так возникают и войны. Человеческие недуги выходят наружу. Но ты не смущайся, ибо добро непобедимо, а зло – как только оно себя обнаружит – в конце концов бывает побеждено и обращается в бегство. К больному телу и больному духу возвращается здоровье. Они могут заболеть снова, но непременно выздоровеют, а с каждой новой болезнью и с каждым новым выздоровлением тело и дух закаляются, покуда наконец не достигнут своей мощи, не очистятся от всякой скверны и душа не станет тоньше, добрее, благороднее, неподатливее на подкуп и разложение. Каждый человек, прав он или не прав, хочет что-то свершить. – Старик немножко устал от своей длинной речи. – Даже вор и убийца и те хотят чего-то добиться, – вздохнул он. – Никто не умирает зазря. Умирают, стремясь попасть в рай, получить бессмертие, добиться правды и справедливости. Настанет день, когда все великое множество людей, все мы, самый последний из нас, достигнут наконец обители, утешатся, обретут бессмертие. И наш ни на что не похожий мир, полный зла, станет вместилищем благородных порывов и душевного отношения друг к другу.
Старик вздохнул еще глубже и, слегка помешкав, вынул из жилетного кармана клочок бумаги. Отдав его рассыльному, он попросил:
– Сходи, пожалуйста, еще разок в аптеку.
– Сию минуту, сэр, – сказал Гомер и торопливо вышел.
Уильям Гроген остался один в телеграфной конторе. Он стоял, озираясь, и во взгляде его сквозили и нежность, и гнев на судьбу. С трудом подняв руку, он схватился за сердце, словно давно и терпеливо ждал стремительного натиска, который уже не мог застигнуть его врасплох. Он отступил к стулу, опустил на него сведенное болью тело, пережидая, чтобы приступ хоть чуть-чуть ослабел.
Рассыльный вернулся из аптеки и отдал телеграфисту маленькую коробочку.
– Воды, – попросил старик.
Гомер налил в бумажный стаканчик воды и дал ее старику, который, вытащив из коробочки три пилюльки, сунул их в рот и запил водой.
– Спасибо, – сказал он. – Спасибо, мальчик.
– Не за что! – сказал Гомер.
Он