Человеческая комедия стр. 53
Вошел Уильям Гроген и сел на стул, который перед тем занимал юноша.
– Как вы себя чувствуете? – спросил его Спенглер.
– Гораздо лучше, – сказал мистер Гроген. – Я выпил две рюмки и послушал, как поют солдаты. Ну и любят же они пианолу и старинные песни, которых им никогда не приходилось слышать!
– «Вы ведь меня любите, правда?» – сказал Спенглер. – «Ну да, любите. Сами знаете, что любите». Вот что она говорит, Вилли. И вот как она это говорит. Кажется, я на ней все-таки женюсь. – Спенглер на секунду перестал мечтать о Диане Стид и пристально вгляделся в лицо старого товарища. – Старинные песни – это прелесть! – сказал он.
– Том, – сказал мистер Гроген, – помните, как старый Девенпорт пел баллады?
– Еще бы! Сколько будет стоять эта контора, они будут звучать у меня в ушах. Слышу как наяву. Но не только баллады, а и псалмы тоже. Помните, как старый Девенпорт пел по воскресеньям псалмы?
– Помню, – сказал мистер Гроген. – Помню все до единого. Любил делать вид, будто он страшный безбожник, но по воскресеньям целый день распевал псалмы. Жевал табак, отстукивал телеграммы, пел и сплевывал струю табачной жвачки в плевательницу. Рано утром день начинался с «Привет тебе, сладостное утро, день священного отдохновения». Какой замечательный был человек! А позже он горланил «Сей светлый день! Да будет нынче свет».
– Помню, – сказал Спенглер. – Как же не помнить! «Да будет нынче свет». А потом сплевывал табачный сок в плевательницу.
– После этого он запевал «О Боже, властитель ночи и зари. Благодарение Тебе за то, что подарил нам свет». Страшенный был безбожник, но превыше всего ставил свет и всяческую жизнь. А в конце дня медленно поднимется, бывало, со стула, расправит усталое тело и тихонько затянет: «Уж день прошел, и ночь близка». Знал все старинные песни наперечет и любил их до беспамятства. «Спаситель! – кричал он, представляясь богохульником. – Спаситель, дохни вечерней благостью, покуда ночной покой не смирил наш дух; признаемся Тебе в нужде и в прегрешеньях наших, исцели же нас и отпусти Ты нам грехи». – Телеграфист замолчал, вспоминая старого друга, которого давным-давно уже не было в живых. – А ведь, наверно, это так и есть, Том, так и есть.
Управляющий телеграфной конторой улыбнулся и похлопал своего товарища по плечу, а затем встал, чтобы погасить свет и запереть контору на ночь.
Глава 23
Смерть, не ходи в итаку!
Наконец-то Гомер Маколей улегся в постель, но он метался и ворочался с боку на бок. Ему снилось, что он снова бежит, преодолевая препятствия, но всякий раз, когда подбегает к барьеру, там стоит Байфильд и хочет его остановить. Он все же пытается прыгнуть, и оба они падают. Снова барьер, и снова Байфильд… В конце концов боль в ноге становится невыносимой; он опять пускается бежать и падает. Потом встает, дает Байфильду в зубы и кричит: «Байфильд, вы меня не остановите! Вы меня не в силах остановить! Вы меня не в силах остановить – ни малыми, ни большими, ни какими ни на есть препятствиями!»
Он снова бежит, сначала прихрамывая, потом уже легко, но следующий барьер вырастает до нечеловеческой высоты – чуть не до восьми футов. Однако Гомер Маколей – быть может, самый великий человек в Итаке,