Человек в лабиринте. Сборник зарубежной фантастики стр. 247
чем сейчас. Они считали меня нечистью, ибо я показывал им, кто они на самом деле, показывал потаенные глубины их самих. Отражения их грязных душ. Зачем я должен вернуться к ним? Зачем они нужны мне? Черви. Свиньи. Я видел, каковы они на самом деле, видел на протяжении тех нескольких месяцев, когда жил на Земле после возвращения с Гидры. Выражения их глаз, боязливые улыбки, стремление избегать меня. Да, господин Мюллер. Именно так, господин Мюллер. Все, что угодно, только бы господин Мюллер не подошел близко. Парень, приходи сюда ночью, и я покажу тебе созвездия так, как они видны с Лемноса. Я назвал их по-своему. Есть Стилет… Одно из них, длинное, острое… Направлено прямо в Хребет. И есть Стрела. И Обезьяна, и Жаба. Эти два соединяются. Одна звезда светит во лбу Обезьяны и вместе с тем — в левом глазу Жабы. Эта звезда — Солнце, мой друг. Земное Солнце. Мерзкая, маленькая звездочка, желтая, как водянистые испражнения. И на ее планетах проживают отвратительные, маленькие создания, которые, как моча, разлились по всему космосу.
— Можно сказать тебе нечто оскорбительное? — спросил Роулинг.
— Ты не в силах меня оскорбить. Но попытайся.
— Я считаю, что у тебя искажено мировоззрение. После всех лет, проведенных здесь, ты потерял перспективу.
— Нет. Просто я
научился смотреть на вещи правильно.
— Ты считаешь злом человечества то, что и является человечностью. А ведь нелегко принять такого, как ты. Если бы мы поменялись местами, ты бы это понял, пребывание рядом с тобой болезненно. Болезненно. Даже в эту минуту я каждым нервом ощущаю боль. Еще чуть ближе — и не удержусь от рыданий. Ты не можешь требовать от людей, чтобы они терпели. Даже твои любимые…
— У меня не было любимых.
— Но ты был женат.
— Все позади.
— Тогда любовницы.
— Ни одна не смогла меня выдержать после возвращения.
— Друзья?
— Сбежали, — сказал Мюллер. — Начисто.
— Ты не дал им времени.
— Я дал им предостаточно времени.
— Нет, — веско возразил Роулинг. Он поднялся с каменного кресла, не в силах усидеть на месте. — Сейчас я кое-что сообщу тебе, Дик, тебе станет по-настоящему неприятно. Неприятно, но я должен. Ты твердишь только те бредни, которых я наслушался в университете. Цинизм второкурсников. «Этот мир достоин презрения, — говоришь ты. — Злой. Злой. Злой». Ты знаешь, каково человечество на самом деле, и не желаешь иметь с ним ничего общего. Каждый твердит это, когда ему восемнадцать лет. Но это проходит. Созревает психика, и мы видим, что этот мир — довольно приличное место, и что люди стараются, как могут… Они не совершенства, но и не чудовища…
— Те, кому восемнадцать, не имеют такого права, но у меня есть право на вынесение такого приговора. Я долгой и трудной дорогой шел к ненависти.
— Тогда почему ты застыл в своих юношеских убеждениях? Ты словно любуешься своим невезением. Покончи с этим. Вернись с нами на Землю и покончи с прошлым. Или, по крайней мере, прости.
— Не забуду. Не прощу.
Мюллер поморщился. Он внезапно почувствовал такой страх, что задрожал. А если все это — правда? Если есть метод лечения? Улететь с Лемноса? К страху примешивалась тревога. Парень кое в чем прав. Да, я циничен, как студент-второкурсник. И не иначе. Неужели