«Центурионы» Ивана Грозного. Воеводы и головы московского войска второй половины XVI в. стр. 97
1547 г. вообще оказался для Ивана весьма насыщенным важными событиями. В январе этого года он неоднократно упоминается в числе участников свадебной церемонии юного Ивана IV, а в декабре того же года выступает в числе поручителей по князю И.И. Пронскому в его верности. Надо полагать, что дьяк был достаточно богатым человеком, чтобы быть записанным в число 35 поручителей, обязавшихся заплатить в случае побега или отъезда князя громадную по тем временам сумму в 10 тысяч рублей 495 .
В последний раз Иван Пух упоминается в документах под 1549 г., когда он присутствовал на свадьбе князя Владимира Андреевича Старицкого 496 . Что было с ним после – неизвестно, но для нас важнее другое – именно в 1549 г. ему на смену приходит главный герой нашего повествования, Тимофей Иванов сын Пухов Тетерин, наследник дьяка, но пошедший не по стопам деда и отца, не ставший «крапивным семенем», а выбравший, как его дядья Иев и Селиван, карьеру «стратилата».
Несколько слов об историографии и источниках проблемы. Тимофей Тетерин, в отличие от Матвея Ржевского или Ивана Черемисинова, прославился все же не столько ратными подвигами, поскольку его военная служба, начавшись вполне удачно, быстро прервалась, а на ином поприще. Подобно князю А.М. Курбскому, он перешел на сторону великого литовского князя и польского короля
Сигизмунда II, потом служил его преемнику Стефану Баторию, воевал в рядах королевского войска против русских и стал адресатом одного из посланий Ивана Грозного, и именно в этом качестве он и вошел на страницы исторических сочинений. Правда, в отличие от того же Курбского (может, в силу своей незначительности по сравнению с родовитым и плодовитым на писания князем-эмигрантом) Тимофей остался историческим персонажем второго плана (но все же более известным, чем многие другие русские аристократы и дети боярские, совершившие побег или «отъезд» в Литву в те годы). Но даже это для историка лучше, чем ничего, – при Иване Грозном детей боярских было много, очень много, только под Полоцк с государем в 1562 г. их отправилось без малого почти 20 тысяч, и о скольких из них мы знаем больше, чем просто имя и прозвище? А о Тимофее все же известно побольше, хотя его слава и не такая, как у Матвея Ржевского, старого служаки, или Ивана Черемисинова, поменявшего саблю и потертое седло царского «воинника» на перо и витиеватые речи дипломата, – хлеб перебежчика, каким бы он ни был белым, всегда отдает горечью.
Но все же второразрядность дает о себе знать. Конечно, мы не можем сказать, что судьба Тимофея совсем уж не интересовала историков – человек, к которому испытывал откровенную