Череп епископа стр. 177
и старые, засыпанные снегом следы.
— Ну что, хозяин, — окликнул он Хомяка. — Женка-то твоя где?
— Не знаю. По хозяйству хлопочет, — Никита покосился на далекий остров, усыпанный высоченными сугробами, потом решительно вошел в необремененный стеклами дом и громко окликнул: — Настя, ты здесь?
— Здесь, здесь! — минуту спустя оба вышли на улицу. Молоденькая девчушка, очень естественно отирающая ладони коричневой излохмаченной тряпкой, приложила правую руку к груди и низко поклонилась:
— Здрав будь, гость дорогой!
— И ты будь здорова, хозяюшка, — не удержался Зализа от вежливого ответного приветствия. И тут же перешел прямо к самому важному: — Дошел до меня слух, можешь ты войны и набеги предугадывать?
— Могу, — признала девушка. — Одарил один Сварожич таким ведовством.
— Так предскажи мне ратное дело, красавица!
— Чую я, — уронила ведунья тряпку в снег. — Чую я, кровь проливается на рубежах земли русской, у большого озера в той стороне, где садится ввечеру Ярило ясное. Чую, не остановится ворог у стольного града, пойдет дальше, смерть и муки неся.
— А еще слышал я, — опричник отошел к коню и небрежно положил руку на луку седла. — Еще слышал я, что в селении, называемом чухонцами Кельмимаа навь живет всамделишная.
Никита вздрогнул, шагнул вперед. Остановился, оглянувшись на Настю.
Нет, ничего не случилось. Девушка стояла спокойно, слегка улыбаясь закованному в броню гостю:
— Я тоже слышала об этаком чуде. Вот только не знаю, где его увидеть.
— Увидеть? — опричник потянул конопляную веревочку у себя на шее, достал медный нательный крестик и, сжимая его в правой руке, а левой закрывая рану на горле, размашисто осенил молоденькую симпатичную девчушку: — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, сгинь, нежить безбожная, исчезни отродье диавольское, пропади, порождение Сатаны!
Словно порыв ветра ударил девушку в лицо, мгновенно снеся ее облик, и в нескольких пальцах над землей закачалась страшная образина: длинные, до пят, перепутанные волосы, провалившиеся глазницы, из которых поблескивали угольно-черные точки, желтая пергаментная кожа, тонкие, хрупкие с виду ручки и ножки, местами покрытые зеленоватым пушистым налетом, тело едва прикрыто истлевшими тряпками.
— Вот такая ты и есть, нежить, — слегка успокоившись, смог, наконец-то, выдохнуть опричник, сам не понимающий, как оказался в седле.
— И чего ты этим добился, гость дорогой? — поинтересовалась навь. Теперь мимика у нее отсутствовала, губы не шевелились, и вообще она напоминала мертвое тело, зачем-то вырытое из старой могилы и повешенное перед домом, а голос звучал откуда-то со стороны.
— Нет тебе веры! — вскинул высоко над собой распятие Зализа, пытаясь пятками остановить тихонько пятящегося коня. — Сила в тебе диавольская, и добра людям нести ты не можешь!
— Я не знаю, что такое добро, — качнулась в воздухе навь. — Я лишь упреждаю вас о войне.
— Ты лжешь!
— Я храню покой отца варягов. Я не хочу войны в этих извечно безлюдных землях.
— Ты лжешь!
— Если война придет сюда, она его разбудит.
— Ты лжешь!
— Странное порождение ведет татар в эти пустоши. Ему нужен отец.
— Ты лжешь!
— Оно убьет отца и впитает его силу.
— Ты лжешь! Ты не можешь желать добра честным христианам, и правды в твоих словах нет!
— Почему же ты пришел сюда, ратник? Разве не по зову моему? Разве не тревожную весть услышать?
— Я хотел убедиться, что тебя нет, нежить.
— Я есть!
— Ты лжешь! — Зализа