Череп епископа стр. 195
кинулась к нему в объятия:
— Отец!..
Говорить тут было нечего, и Семен просто молча прижал осиротевшую женщину к себе, терпеливо дожидаясь, пока она успокоится. Алевтина вцепилась зубами ему в плащ, пытаясь сдержаться, но слезы текли по щекам и капали опричнику на юшман, пробивая на запотевшем доспехе длинные дорожки. В дверь постучали.
— Ну, кто там? — раздраженно рыкнул Зализа. Створка отворилась, и за ней оказался Твердислав в длинном тулупе, с лаптями поверх тряпочных обмоток и с простецкой мужицкой шапкой в руках.
— Прости, воевода, — низко, чуть не до поля поклонился бывший ярыга. — Ухожу.
— Куда, Твердислав? Да ты что?!
— За боярином пойду, воевода. Девять лет верой-правдой служил, и сейчас не брошу.
— Да куда же, Твердислав? Ушел он!
— Знаю я, воевода. В монастырь он пошел, на Валаам. И я следом отправлюсь.
— Час назад в Замежье он был, в церкви, — вздохнул опричник. — Прощай, ярыга.
— Прощай, боярин. Ты прости, если что не так… — Твердислав надел шапку и, не закрывая светелки, пошел по коридору прочь.
* * *Когда Хомяк проснулся, по дому полз сочный мясной аромат. Жарко натопленная печь щедро дарила окружающему миру тепло. Сейчас, млея в состоянии полного комфорта, про вторые стекла Никита уже и не вспоминал. Мысли о том, что без двойной рамы в избе станет холодно, казалась полным извращением.
— Надо! — твердо напомнил он сам себе. — Не круглые же сутки топкой заниматься?
В печи стоял горшочек с гречневой кашей с мясом. Примерно с минуту Хомяк колебался — побрезговать, или съесть? Однако мысль о том, что сейчас придется топать к леднику за мясом, искать в погребе крупу, все это соединять вместе в неких неизвестных ему пропорциях, заливать водой, ставить на некоторое время в печь… В конце концов, не мог же он, исходя из своих религиозных принципов, остудить печь и протопить ее снова?
Каша оказалась вкусной — как, впрочем, и все, что готовила нежить. Поев, Никита сходил в сруб
к свиньям: здесь тоже было тепло, а пузатенькие розовые хрюшки продолжали деловито вылизывать опустевшее корыто. Старательно не думая о том, что, откуда и почему происходит, хозяин одинокого хутора забрал от дверей веревку, поправил за поясом топор и отправился в лес: вопреки распространенной поговорке, предписывающей готовить сани летом, а телегу зимой, летом по хозяйству хватало хлопот и без того, чтобы заготавливать дрова для холодного сезона.
А вот сейчас, когда на Неве и грядках лежит снег, когда скошенное сено стоит в стогах, а домашняя скотина — в надежных загонах, когда все болота и ручейки промерзли чуть не до самого дна — вот теперь и настало самое время помахать в чащобе топориком.
Вопреки другой поговорке — о «желтой обезьяне», не думать о навке получалось очень даже просто.
Немного желания, немного дисциплины ума — и она больше не появлялась. Вот только…
Когда он вернулся, волоча за собой на наскоро сколоченных санях несколько бревен, прикрытых сверху грудой пересохших сучьев, в доме его ждал горячий горшочек с наваристой рыбной похлебкой — аккуратно нарезанные ломтики судака, плавающие в подернутом жирком бульоне с кусочками репы и моркови.
Пообедав, Хомяк выбрал из инструмента две отвертки — плоскую и «на крест», и отправился на заливной луг. Здесь все еще стояли у стены густого пойменного кустарника несколько