Черная Ганьча. Вьюга стр. 2
полу, сухая и покоробленная. Тряпку нагрело солнцем, и Суров, окунув ее в теплую воду, вспомнил привычку жены мыть полы теплой водой с мылом — чтобы ярче блестели.
С пятачка — места для курения, прозванного солдатами «брехаловкой», — в открытое окно тянуло табачным дымом, слышались возбужденные голоса — видно, солдаты о чем-то спорили, как часто между ними случалось, когда расходились во мнениях.
Много раз Суров собирался убрать из-под своих окон врытую в землю железную бочку и две деревянные скамьи на чугунных подножках, да все руки не доходили. Сейчас ему было не до «брехаловки» с ее спорщиками — воспоминание обострило в нем чувство тоски по сыну. Оно теперь часто в нем обострялось, стоило лишь войти в пустую квартиру, отданную во власть пауков — они на удивление быстро заволакивали углы паутиной.
Устоявшаяся тишина нежилых комнат, где каждый звук отдавался как в пустой бочке и каждый предмет напоминал об уехавшем Мишке, гнала Сурова вон — к людям, к работе, которой хватило бы на троих; он и ночевать сюда приходил только изредка, от случая к случаю.
На пятачке становилось не в меру шумно, громче всех звучал голос Шерстнева. Солдат по второму году службы, он любил поговорить и покрасоваться перед другими.
Суров невольно прислушался.
— Шагистика и муштра
во все времена и эпохи убивала в человеке талант и живую мысль, — горячился Шерстнев. — Что ты мне доказываешь, старший сержант! Недаром при царе самых талантливых ссылали не только на каторгу, но и в солдаты.
— Надо говорить: «Товарищ старший сержант», — спокойно поправил солдата инструктор розыскной собаки Колосков. — Демагогию разводите.
— Пускай он скажет, кого ссылали в солдаты. Нехай скажет.
К своему удивлению, Суров узнал тонкий голос Бутенко, стеснительного паренька, исполнявшего обязанности повара.
— А хотя бы Шевченко.
— Брехня! Тарас Григорьевич стал еще лучше писать. Не в тот бок поворачиваешь, Шерстнев. Что-то не в ту сторону тянешь.
«Гляди-ка, как расхрабрился! — одобрительно подумал Суров о поваре. Шерстнев сейчас даст ему сдачи».
Но странно, Шерстнев не вскипел.
— В тот самый, Лешенька, поворачиваю, в самый правильный. С мое послужи, разберешься, где правая, где левая. Тут с чем пришел, с тем на гражданку вернешься. А если еще и талантлив, так за два года все растеряешь. Впрочем, тебе это не угрожает.
Стало тихо; в тишине послышался голос Колоскова:
— Вы еще никто, а беретесь судить. Студент-недоучка, а считаете себя умнее всех. Меньше бы языком трепали. Я вам по-товарищески советую.
— При чем тут недоучка? К примеру, я лично мог бы сегодня еще двадцать два раза одолеть полосу. Но зачем? Я хочу послушать концерт, а мне говорят: «Прыгай!» Хочу посмотреть футбол, мне велят: «Беги!» Просто хочется посидеть с книгой в руках, а мне орут: «Ползи!» Зачем?
— На военной службе надо повиноваться. Вот и вся премудрость, — резко сказал кто-то.
— Много тебе хочется, Шерстнев. А служить за тебя дед Макар будет?
Суров поразился, узнав голос сменившегося со службы Назарчука. «Вот тебе и молодо-зелено», — не без удовольствия подумал он.
— Отстань! — с сердцем огрызнулся Шерстнев. — Ты еще тут… За себя послужи… — Наступила короткая пауза. — Я не могу равнодушно смотреть на муштру. Она оболванивает человека. Что ты на меня уставился, старший сержант? Не о себе говорю.
— Другие