Черная Ганьча. Вьюга стр. 3
сами за себя скажут, — резонно заметил Колосков. — Обойдется без адвокатов.
— Нет, ты скажи, зачем он этот цирк устроил над старшиной? Старику полоса нужна как рыбе зонтик. Понял? Старик свое отползал и отпрыгал.
— Тебя меньше всего касается. Кончай треп…
После боевого расчета Суров, подав команду «Вольно», прошелся вдоль строя, не распуская его. В нем бродили противоречивые чувства после услышанного на пятачке. Толком не знал еще, о чем станет сейчас разговаривать с личным составом; одно понимал: оставлять на потом нельзя, реагировать надо немедленно, реагировать точно. И счел за лучшее говорить без обиняков.
— Помимо желания я сегодня послушал, или подслушал, если говорить точнее, ваш, Шерстнев, разговор о таланте и долге — в открытое окно все слышно… Кстати, старшина, прошу сегодня же после ужина оборудовать место для курения в другом пункте. Освобожусь, вместе посмотрим где.
— Есть! — откликнулся Холод.
— Так вот, я думаю, наверное, даже лучше, что так случилось. Знаете, что скажу вам, талант, если он только талант, не убить ни войной, ни тюрьмой, ни, тем более, службой в армии. Вам же, Шерстнев, служба в погранвойсках поубавит зазнайства и спеси. Это полезно даже очень и очень одаренным людям. Почему улыбаетесь? Я что-нибудь смешное сказал?
— Ничего я не улыбаюсь. Это у меня тик… после коклюша. Многим кажется, будто улыбаюсь.
— Пройдет. — Суров не вспылил. — Со временем обязательно пройдет. Это я твердо вам обещаю. И еще, для полной ясности: занятия будем всегда проводить без скидки на мирное время. Положено рыть окоп полного профиля — будем рыть полный, отпущено на стометровку одиннадцать секунд — укладываться в одиннадцать. Пока все. Р-разойдись!
Суров ушел в канцелярию. И только за ним затворилась дверь, как тут же вспыхнул новый спор.
— Какого черта прешь на рожон? — спросил Шерстнева Мурашко, флегматичный паренек, друживший с ним.
— Ай, Моська, знать сильна… — подначил Колесников.
— Старики, — перекричал всех Шерстнев и уколол взглядом сержанта Андреева. — Не заставляйте меня изрекать истины. Начальство любит грубошерстных. Тогда создается иллюзия полнокровной жизни. Дайте капитану потешиться.
— Придержи язык, — посоветовал Андреев, — герой…
— Молчу, командир. Я всегда старательно затыкаюсь, хотя на роду мне написано сеять разумное, доброе…
— Доиграешься, Игорь, — поднял руку Мурашко. — Мало тебе?.. Захотелось добавки? Уймись.
А униматься Шерстнев не хотел. Наступило время отбоя, и в казарме, в проходе между койками, впечатывая босые ступни в крашеный пол, солдат, раздетый до трусов и майки, «рубил» строевым шагом. Подошел к выключателю, в два приема отдал ему честь.
— Товарищ выключатель, разрешите вас выключить?
— Выключайте! — откликнулся с ближайшей койки Мурашко.
— Есть! — Шерстнев погасил свет.
Сдавалось, солдатский смех рассеял тьму. Но
это возвращавшийся к своей кровати Шерстнев вошел в полосу света, проникавшего в казарму от лампочки над крыльцом заставы.
Солдат не спешил укладываться, стоял у окна, засунув руки под мышки, смотрел в сторону офицерского домика, где тускло теплилось окно угловой комнаты.
— А капитан свечи жгет, — ни к кому не обращаясь, сказал Шерстнев.
— Пробки перегорели, — бросил кто-то из темноты.
— Нет, — возразил Шерстнев. — Это так, для уюта… Капитан воображает, будто рядом жена, сынишка в колыбельке сосет морковку. Тихо потрескивают свечи — не вечер, а благодать… Нет, бойцы, не переломит он меня… хотя и боюсь, что взаправду у меня появится тик…
— Да, брат, туго