Черная Ганьча. Вьюга стр. 28
он себе, стараясь быть справедливым.
Часто он теперь думал, что могло не дойти до разрыва, если бы Вера заботилась не о себе одной, если б, допустим, предложила попросить перевода на юг, на морскую границу, а не настаивала на демобилизации. Вне армии Суров не представлял себе жизни.
Над самыми верхушками деревьев с шумом пронеслась стайка чирков и словно провалилась за лесом у Черной балки — там было глубокое озерко, окаймленное камышом.
В тишине послышались чьи-то шаги.
Суров сошел с тропы под еловый шатер, остановился. Шаги слышались у вывороченной сосны, перегородившей Гнилую тропу. Чуть ли не бегом на дорогу вышла девушка в сапогах и короткой, канареечного цвета, курточке-безрукавке, с сумкой через плечо.
Суров узнал Шиманскую, аспирантку биофака Минского университета, приехавшую в начале лета в лесничество на практику. Вышел из укрытия.
Шиманская в испуге подалась назад, а увидав пограничника, заулыбалась:
— Ой, товарищ капитан, вы?
Суров надел фуражку:
— Здравствуйте.
— Я так рада. — Она подала ему затвердевшую, шершавую ладонь. На запястье кровавилась неприсохшая царапина.
— Где это вас?
— Пустяки. В Дубовой роще. Заработалась, а тут гроза надвигается. Испугалась… Где-то царапнуло. Бог с ним, заживет. Никогда не думала, что в лесу бывает так страшно.
Девушка тараторила без умолку, перескакивая с одного на другое, но больше всего о жуках-короедах. Суров, разумеется, знал о вредителях леса, но Шиманская рассказывала с такой увлеченностью и такие рисовала страхи, что обыкновенные жучки стали казаться ему огромными страшилищами.
Он вдруг вспомнил, что девушку зовут Людой, что ей двадцать восемь лет, вспомнил и другие записи в паспорте, который она предъявила, придя на заставу за разрешением работать в Дубовой роще, близ границы.
Люда говорила, и у нее пламенели щеки, светились коричневые глаза.
Несколько раз Суров порывался уйти. Люда не умолкала, ему было неудобно ее прерывать.
— Знаете, я собрала столько материала для своей кандидатской диссертации, что даже на докторскую хватило бы. — Она рассмеялась, обнажив два ряда мелких и острых, как у белки, зубов. — Зимой буду защищаться. Приезжайте.
— Это еще для какой надобности я там?
— Просто так. Разве нельзя? Жена не приревнует.
Его покоробило.
Она не заметила его недовольства:
— В самом деле, приезжайте, я напишу вам. Девчонки от зависти иссохнут.
Люда заговорила о своей научной работе. В ее словах не было того уважения, какое питал к науке Суров, говорила просто, буднично, как о заурядном житейском деле. И еще — что жизнь здесь куда интереснее суетной бестолковщины столичного града Минска, где люди постоянно торопятся, сами не зная зачем и куда. Она употребляла старомодные, вышедшие из употребления слова, и Суров думал, что, по всей вероятности, Люда подражает кому-нибудь из пожилых представителей науки, возможно, своему руководителю.
Несмотря на многословие и кажущуюся развязность девушки, Суров угадывал, что, болтая о всякой всячине, она пытается скрыть мучительную стесненность и страх перед возможностью остаться одной в мрачном лесу. Над головой вились тучи комаров. Они летели несметными полчищами из ельника, из моховин и еще бог знает откуда, из каких потайных мест, назойливо лезли в лицо, жгли руки, шею и нудно звенели. Люда принялась отмахиваться от насекомых, стояла вполоборота к Сурову, поглядывала в сторону лесничества до него было отсюда семь километров.
Непредвиденная встреча была своего рода