Черная Ганьча. Вьюга стр. 37
ярко рдели цветы. Играли дети, переговаривались старухи, сидя каждая у своей двери на низкой скамеечке; пахло жареными бычками, арбузами. Вера избегала многолюдных улиц.
Юрий думал, что, если обратно придется идти одному, он непременно заплутается в лабиринтах дворов, спусков и узких каменных лестниц, каскадом спускающихся к приморью.
В квартире у Веры пахло цветами и свежевыкрашенным полом. В полутемной комнате на круглом столе, покрытом зеленой плюшевой скатертью, стоял букет ярко-красных роз. Вера, не задерживаясь, провела Юрия в другую, светлую, пустоватую комнату, где вся мебель состояла из узкого диванчика, этажерки с книгами, одного стула и маленького столика, тоже заваленного книгами. Зато стены здесь пестрели множеством красок.
— Пробы, — небрежно сказала Вера. И добавила: — Так, пустяки: этюды, наброски. — Предложила Юрию стул, вышла.
На стул Юрий положил фуражку. Пока не было Веры, принялся рассматривать рисунки. Одни ему нравились главным образом простотой и неприхотливостью красок, другие — нет. Среди нескольких набросков выделялся писанный маслом, почти законченный портрет старика.
Странный портрет. Старик с копной нечесаных волос, безбородый, с короткими усами под крупным горбатым носом. Небольшие острые глаза прищурены, будто в них затаилось ехидство. Всего две краски, два цвета грязно-белый и темно-коричневый, а в них отблеск близкого пламени. Присмотревшись, можно было разглядеть контуры рук, оранжевые пятна в кузнечном
горне и фиолетовую наковальню.
Юрий неотрывно смотрел на портрет и не мог понять, что в нем привлекает внимание. Он не заметил, как Вера, возвратившись в комнату, наблюдает за ним, ждет, что он скажет.
— Хорошо, — произнес погодя. — Просто здорово!
— Правда?
Он обернулся на ее голос, немного смутился.
— Я, конечно, не ценитель. Но старик силен. Ваш отец?
Вера рассмеялась, даже руками всплеснула:
— Что вы, Юра! Это мой дедушка. Я его нарисовала, когда еще была вот такой. — Она подняла руку на уровне столика. — Еще в седьмой класс ходила. Посмотрела Юрию в глаза и вздохнула: — Дедушка давно умер. Под Одессой, в Дофиновке, у него был свой домик. Туда на лето мой папа уезжает. Он тоже художник. В следующий раз придете, я вас познакомлю.
Хотелось ответить, что следующего раза не будет, потому что до возвращения в училище осталось три дня, там — производство в офицеры и назначение к новому месту службы. И еще хотелось сказать о многом, что вдруг нахлынуло на него в один сегодняшний день. Но как скажешь? Это же не мяч перебросить через волейбольную сетку.
Вера, не замечая смущения своего гостя, без умолку рассказывала об отце, о подружках, жалела, что окончена учеба в художественном училище и теперь просто придется работать.
— Правда, это скучно — просто работать? — Она рассмеялась: Зарабатывать на пропитание. Какое дурацкое слово, правда? И оставаться в пыльном городе на все время — скучно. Правда?
Он не знал, на какую из ее «правд» ответить, а Вера, по всей вероятности, не ждала разъяснений — ей хорошо было с ним, сильным и мужественным, каким она, очевидно, нарисовала его в своем воображении, когда он защитил ее от домогательств подвыпившего Аркадия. Она опомнилась лишь тогда, когда он собрался уходить. Вскочила с диванчика, одернула на себе платье.
— Заговорила я вас. Извините. — Вера притронулась к его руке.
— Нет, почему же… Было очень хорошо, — пробормотал он, вспыхнув от