Черная Ганьча. Вьюга стр. 68
Отдай же, Дон-Кихот, ха-ха-ха. Рыцарь печального образа, ха-ха-ха.
Он улучил минуту, когда ее руки были заняты банкой, и поцеловал в смеющийся рот; хотел было еще раз, но она с силой ударила его по лицу:
— Вор!
— Ты что?
— Ворюга, крадешь. — Лизка отпрыгнула в сторону. — Фу, слюнявый.
Его изумила ее хищная ярость — казалось, сделай он шаг ей навстречу и она ударит банкой.
— Ну ты сильна, Лизуха! Выдала.
— Лизухой корову кличут, студент.
Он пропустил мимо ушей это ее «студент», принялся выспрашивать, как окончила десятилетку, думает ли дальше учиться и в каком техникуме или вузе. Сначала Лизка относилась к нему с недоверием, поглядывала
искоса, следя за каждым его движением и готовая влепить ему еще одну оплеуху. Но он не дал ей повода подумать о нем плохо, стал рассказывать о себе. Получилось само собой, что до заставы они шли, разговаривая мирно и дружелюбно. Лизка рассказала, что документы отправлены в лесотехнический, что год после окончания десятилетки она пропустила, но ничего страшного, у нее уже год рабочего стажа в лесничестве — теперь примут.
— Все ищут свою синюю птицу, — мечтательно сказала Лизка. — Выдумывают разные фантазии. — Тряхнула рыжей головой: — А мне не надо ее. Вон их сколько, птиц, вокруг — синих, белых, зеленых. — Она доверительно обернулась к нему: — Кончу лесотехнический и сюда: хорошо в лесу, лучше нет…
Как так получилось, что они подружились, сами не могли понять. До самого отъезда на экзамены встречались тайком, редко, болтали о всякой чепухе. Больше говорил он, строил всяческие планы, Лизка безобидно посмеивалась. Притвора…
В день отъезда в Минск у нее дрожали губы. Она их кривила, наверное пробуя изобразить усмешку, какую видела на холеном лице заграничной актрисы в недавно просмотренном фильме. Ледяного равнодушия, как у актрисы, не получалось. К губам приклеилось подобие застывшей улыбки. Лизка стояла за полосой света, бившей из окна в сад.
Опаздывая, он перепрыгнул через низкий штакетник, ограждающий сад, прямо в кусты крыжовника, чертыхнулся вполголоса, продираясь к дорожке.
— Понимаешь, Лизок, никак от твоего папаши не вырваться. Глаз не сводит.
Она отстранилась от его протянутых рук, и тогда он заметил ее кривую, как у актрисы, усмешечку.
— Приветик, — сказала. — И до свидания. Можешь проваливаться, рыцарь печального образа.
— Ты чего?
— Я ничего. Просто так. Нравится.
— Я же не на гражданке.
— Мне какое дело. Вас таких много.
— Завела нового?
— Завела.
— Не Бутенко ли?
— Леша во сто раз лучше тебя.
Он изобразил в голосе удивление, хлопнул себя по лбу:
— Надо же! Темно, а она точно как снайпер! Подумать…
— Кто? — подозрительно спросила Лизка.
— Муха, Лизок.
— Чего?
— Какая муха тебя укусила?
— Дурак.
Он рассмеялся — на Лизку нельзя сердиться, просто невозможно, когда она, как еж, натопыривает иголки.
— Кончим?
— А чего же ты…
— Ничего же я. — Он обнял ее, она пробовала вырваться, правда, не очень настойчиво. — Перестанем ругаться, Лизок. Сегодня опоздал, а будешь возвращаться из Минска, встречу на станции, карету к перрону подам. Ты только не подкачай там на экзаменах.
Вся напускная сердитость с нее слетела:
— Не смей, слышишь! И не вздумай… Ты с ума сошел…
— Будет законный порядок, Лизочка. Черепок чего-нибудь сообразит. — Он постучал себя по лбу. — Ты поступи, а мне служить…
Она прикрыла ему