Черный треугольник. Дилогия стр. 713
означало, что бурный поток возмущения иссяк. Просто он был временно перегорожен плотиной, которую тотчас же прорвало, как только Муратов переступил порог моего кабинета.
– Как это именуется на вашем ханжеском языке? – спросил он язвительно.
– Печальная необходимость, – отмерил я щедрую порцию грусти по поводу случившегося.
– Необходимость?!
Надо было в спешном порядке поправляться:
– Прискорбный факт, Христофор Николаевич.
– Не прискорбный, а возмутительный! – вскинулся он.
– Вы правы.
– Вам не стыдно смотреть после всего происшедшего в глаза демократической общественности?
– Стыдно, Христофор Николаевич, – признался я и даже зажмурился.
– Арестовывать старого политкаторжанина…
– Вы правы.
– Черт знает что!
– Абсолютно верно.
– Ведь это произвол!
– Грубейший.
Старичок смолк, долго смотрел на меня, а затем уже совсем иным тоном спросил:
– И долго вы еще собираетесь разыгрывать из себя идиота, Косачевский?
– Ровно столько времени, сколько вам потребуется, чтобы успокоить нервы.
– Гм… – хмыкнул он. – Это вы что, в интересах сыска?
– Нет, – смиренно объяснил я, – в интересах мировой анархии. Ведь я ваш старый поклонник, Христофор Николаевич.
– Не замечал.
– Естественно. Я не привык афишировать свои чувства.
– Фигляр вы, Косачевский!
– Не фигляр, Христофор Николаевич, а весельчак. Мы с вами как-то пришли к выводу, что все истинно русские люди весельчаки.
– Да, особенно Иван Грозный, – поддержал он. – Это кажется, он любил своих подданных в тесто запекать вместо начинки для пирогов?
– Он.
– Богатые традиции. Перенимать не думаете?
– Нет, Христофор Николаевич. Мы же интернационалисты, а не русофилы. А вот Щусь, говорят, у батьки Махно новые традиции вводит:
вилкой глаза пленным выкалывает… Не слыхали?
Упоминание о Щусе Муратову не понравилось:
– Мне кое-что о вас Елена Эгерт рассказывала, Косачевский.
– Очередную сказку?
– Да нет… Здорово вы ее на допросе прижали. Вам бы в жандармы. Большую карьеру сделали бы!
– А больше она вам ни о ком не рассказывала, о Винокурове, например?
Личико Отца потемнело:
– Да, надула она нас тогда с ценностями «Фонда», – признался он. – Да и то сказать, надуть-то нас немудрено. Мы ведь не вы: мы к каждому человеку с открытой душой и открытым сердцем.
Мне показалось, что Муратов не столько расстроен фортелем, который выкинули Эгерт и Винокуров, сколько тем прискорбным обстоятельством, что я, вопреки его надеждам, оказался честным человеком и ничего не присвоил из ценностей. Он считал, что с моей стороны это просто непорядочно.
Отец всегда пытался отыскать у своих идейных противников что-нибудь ущербное, компрометирующее: хамоватость, скупость, болтливость, тщеславие, а на худой конец – наследственный сифилис или гонорею.
Это облегчало ведение дискуссий и помогало обосновывать свои философские и идейные взгляды. Кто-то мне говорил, что в комнате Муратова в Доме анархии на столе всегда лежала характеристика Бакунина, посвященная его главному оппоненту – Карлу Марксу.
Если в Доме анархии возмущались какими-либо действиями большевиков, например, отказом предоставить черной гвардии хранящиеся на складе пулеметы, Муратов, улыбаясь своей паточной улыбочкой, от которой поташнивало не только меня, спрашивал:
«А что вас, собственно, удивляет? Помните, что Бакунин писал о Марксе? Каков учитель, таковы и ученики».
Так что ненароком я обидел старика, огорчил. Ну что мне, спрашивается, стоило положить в карман хотя бы одну из вещиц «Фонда», какое-нибудь там дешевое колечко, браслет? Ведь ничего не стоило, а не положил. Из сатанинской гордости не положил, из постыдного тщеславия, лишь бы свою честность да