Черный треугольник. Дилогия стр. 714
бескорыстие напоказ выставить. Вот, дескать, полюбуйтесь, каков я, враг анархии, не подкопаетесь, кукиш! Скромности не хватает этим большевикам-марксистам, человечности, в боги метят. Все у них не так как у людей!
Старик сморщился всем лицом и, с отвращением глядя на меня, спросил:
– Так зачем же я вам потребовался, Косачевский?
– Сформулируем вопрос несколько иначе, Христофор Николаевич, – предложил я. – Что вам потребовалось от Прозорова?
Он кособоко дернул плечом:
– Все заговоры ищете? Я вашего Прозорова и в глаза не видел.
– Тем более непонятно, почему вы вдруг оказались у него на квартире?
– Ему документы для меня оставили.
– Кто оставил?
– Затрудняюсь сказать. Фамилии этого товарища я не запомнил, а возможно, он ее мне и вовсе не называл. Мы ведь с ним в прошлый раз мельком виделись. Он тогда сказал, что у него поручение от Драуле, передал письмо – и все. А вчера телефонировал мне на квартиру и назвал адрес Прозорова. Объяснил, что документы для меня там оставил, а сам ко мне заехать, к сожалению, не сможет – срочно уезжает.
– О каких документах шла речь? Об этих? – Я показал Муратову бумаги, найденные нами в черном портфеле.
– Возможно.
– То есть как – «возможно»?
– Какие именно документы мне должен был передать Прозоров, я не знаю.
– А кто же это знает?
– Драуле.
Из дальнейшей нашей беседы выяснилось, что Эмма Драуле, то самое произведение художника-кубиста, с которым я имел честь познакомиться у Муратова, не только благополучно добралась с моего благословения и с помощью Липовецкого до ставки Махно, но и пришлась там ко двору.
«Длинноволосый мальчуган» всегда считал себя фигурой международного масштаба. Приезд на Украину Драуле подтверждал это. Анархисты из далекой Америки и те интересуются батькой. Это не могло не льстить, и по приказу Махно Драуле предоставили, в достаточно приглаженном виде конечно, все интересующие ее материалы, начиная от поучительной и красочной биографии «вождя» и кончая его опытом насаждения основ анархизма в жизни крестьян и рабочих.
Человек обязательный и добросовестный, Драуле не забыла о своем московском покровителе. Поэтому ее обещания информировать Муратова о махновщине сразу же стали приобретать осязаемые формы.
Приблизительно две недели назад некий человек, ранее Муратову незнакомый, передал Отцу обширное письмо Драуле, в котором она описывала свои первые впечатления от батьки и его ближайшего окружения, в том числе и от знаменитой Галины Андреевны, удостоившейся чести попасть в боевую песню махновцев («Мы их же порежем, да мы их же побьем, последних комиссаров мы в плен заберем… Ура, ура, ура, пойдем мы на врага за матушку Галину, за батьку за Махна!»).
Это письмо завез Муратову тот самый неизвестный, который теперь адресовал его к Прозорову.
Человек этот, конечно, мог находиться в стороне от интересовавших меня событий. Но я был убежден
в противном, в у меня для этого имелись некоторые основания.
– Письмо Драуле у вас, разумеется, не сохранилось?
– Разумеется. Вы же знаете, что я не имею привычки править письма.
– Но у вас, насколько я помню, всегда была привычка запоминать лица людей?
– Да, когда-то я на свою память не жаловался, – подтвердил Муратов. – Но это было когда-то… Старость, Косачевский, старость!
– И все-таки…
– И все-таки?…
– Вы смогли бы опознать человека, который привез вам письмо Драуле?
Муратов хмыкнул и