Черный воздух стр. 10
над кораблями, тщетно пытаясь долететь до «Ла Лавии» и поджечь её. Мануэль удерживал эти угли своим деревянным медальоном и жестом, который в его детстве на Сицилии защищались от сглаза. Тем временем корабли эскадры освободились и дрейфовали на волнах, сталкиваясь друг с другом в попытке уйти от брандеров. Капитаны и офицеры злобно кричали на соседей, но без толку. В темноте и без якорей корабли не смогли построиться, и всю ночь их сносило в Северное море. В тот раз аккуратные фаланги Армады оказались сломаны, и восстановиться они уже не смогли.
Когда все закончилось, «Ла Лавия» стояла под парусом в Северном море, в то время как офицеры пытались понять, какие суда стоят вокруг и что приказывает Медина Сидония. Мануэль и Хуан стояли в середине судна рядом со всеми. Хуан качал головой:
— Когда-то в Португалии я делал пробки. Там, в Ла-Манше, мы были как пробка, мы затыкали собой горлышко бутылки. И пока мы его затыкали, все было нормально, горлышко становилось все уже и уже, и англичане не могли достать нас. А теперь они нас выдавили в бутылку. Мы плаваем в самой гуще. И нам уже не выбраться из этой бутылки.
— Во всяком случае не через горлышко, — согласился кто-то.
— Вообще никак.
— Господь направит нас домой, — сказал Мануэль.
Хуан покачал головой.
Вместо того, чтобы идти обратно в Канал, адмирал Медина Сидония решил, что Армада должна обойти вокруг Шотландии и потом направиться домой. Лаегра на один день вызвали на флагман, чтобы тот помог определить маршрут, так как он был знаком с севером лучше испанских моряков.
Побитый флот направился прочь от яркого солнца, дальше в Северное море. После ночи брандеров Медина Сидония начал восстанавливать дисциплину с удвоенной силой. Через несколько дней люди, пережившие несколько битв в Ла-Манше, были приговорены к повешению на нок-рее из-за капитана, позволившему своему кораблю выйти вперед адмиральского флагмана, что было строго запрещено. Этот перемещался по всей эскадре, чтобы все экипажи могли посмотреть на труп непокорного капитана, болтающийся на рее.
Мануэль смотрел на все это с отвращением. После смерти человек становился всего лишь мешком с костями, и он никак не мог найти в облаках душу того капитана. Возможно, она погрузилась в море и двигалась в ад. Это было последнее путешествие, дорога в один конец. Странно, что бог не сделал послежизнь более явной.
Поэтому «Ла Лавия», как и весь флот, аккуратно следовала за флагманом. Они двигались дальше и дальше на север, в царство холода. Иногда, когда они выходили на палубу по утрам, покрытый инеем такелаж в
бледном свете утра сверкал, как бриллианты. Иногда они словно плыли под серебряным небом в море из молока. Порой океан становился иссиня-черным, а небо светло-голубым и таким прозрачным, что Мануэль хотел только пережить это плавание и вернуться домой. До сих пор у него не было ни одного приступа лихорадки. Он вспоминал ночи, когда он сгорал в горячечном бреду, с нежностью, почти как свой родной дом на побережье северной Африки.
Все страдали от холода. Начался падеж скота, поэтому суп раздавать перестали, а камбуз закрыли. Адмирал урезал рационы всем, включая себя, эта голодовка уложила его в постель до конца плавания. Морякам, которым приходилось