Чесменский бой стр. 101
сырости батарейных палуб дело спорилось. Бухнула полуденная пушка – уже и к обеду пора. Вооружился Леха ложкой, черпнул варева, в портовой кухне приготовленного, и выплюнул, чертыхаясь. Не едал он отродясь гадости подобной. То был знаменитый английский потаж – гнилая сборная мет шанина. Англичане, работавшие тут же, хлебали невозмутимо.
– Притерпелись, бедолаги, – пожалел их комендор, доставая припасенные ржаные сухари, – а мы к такому пойлу не приучены.
За ним повытаскивали сухари и остальные. Обедали молча: какой разговор на пустой желудок? Леха уж на что балагур, и то приуныл.
Искоса поглядывали на английских матросов. Несладкая жизнь у них тоже, видать. Особенно поразили евстафиевцев их спины, сине-багровые от сплошных рубцов. На русском флоте тоже линьками наказывали, но чтоб живого места на теле не было – такого россиянам видеть не доводилось.
Откуда было знать Лехе и его товарищам, что менее чем год назад доведенные до крайности английские матросы Лондонского порта отказались выводить в море свои суда. Бастующих поддержали в других портах. Забастовка была подавлена жестоко. Во всех портах помимо морской полиции разместили крупные подразделения войск, готовых в любую минуту расправиться с бастующими экипажами. Условия жизни матросов стали еще хуже.
Англичане Лехе нравились: сноровистые, боевые дай дело свое знали (дай Бог каждому). Одно лишь неприятно было: уж больно свысока на наших они поглядывали. Мол, мы-то моряки знатные, а вы так, сбоку припека.
Съели англичане свой потаж, облизали ложки и ну через одного своего, что в Архангельске раньше бывал и по-русски понимал немного, приставать: давайте, дескать, пари держать, кто сноровистей по вантам лазит. Наши поначалу отмалчивались, англичане мореходы известные, боязно соперничать с ними в лихости. Англичане засмеялись, слезы вытирая. – С-ла-по! – хохотали.
Обидно сделалось Лехе за честь свою матросскую, будто ком в горле стал. Обратился он к своим:
– Что ж мы, братцы, струхнули, расейские матросы мы али зайцы дрожащие?
Подошел к одному конопатому, что больше других насмехался:
– Давай-ка хоть с тобой об заклад ударимся на вина кварт?
Уразумев, в чем дело, англичанин обрадовался, закивал согласно головой: – Йес, йес!
Гурьбой, предвкушая интересное зрелище, повалили матросы на «Европу». У не разоруженной еще грот-мачты начал конопатый деланно приседать, руками размахивать. Намахавшись вдосталь, послал англичанин своим поцелуй воздушный и под одобряющие крики полез по вантам. Быстро взобрался на гротовый флаг-шток и, к всеобщему изумлению, встал на самом его краю с ног на голову, затем перевернулся и ловко спустился вниз. «Смоляные куртки» ревели от восторга. К месту поединка сбегались все новые и новые толпы русских и англичан. Подошел
и евстафиевский боцман Евсей, встал в отдалении, покуривая трубку да молча поглядывал на происходящее.
Наглядевшись на английские выкрутасы, наши приуныли. – Конопатый ихний – хват, тяжело с ним тягаться!
– Давай, Леха, коль груздем назвался, полезай в кузовок, – ободряли неуверенно.
Ответное слово теперь было за Ившиным. Алексей держался гоголем, хрустнул костьми, поплевал на руки.
– Ладно, братва! – махнул своим. – Ежели что, чаркой помяните!
Скинул бастрог свой полосатый, до прорех заношенный, и полез наверх. Леха Ившин – комендор, а не марсовый, и по этой причине лазанье по вантам дело для него не совсем привычное. Карабкался Леха кое-как и думал с тоской: