Чесменский бой стр. 94
бортом к волне. Зажатый водяными валами, «Гром» скрипел и трещал. Команда, однако, держалась стойко. После полуночи, не выдержав напора ветра, рухнула грот-мачта. – Фалундер! – крикнул кто-то.
Но было поздно, работавших на палубе завалило такелажем. Выволокли из-под грот-стеньги зашибленного Ильина. Лейтенанту придавило ногу, разбило лицо. Остальные отделались синяками.
В торчащем из палубы обрубке мачты, в самой ее сердцевине, чернела гниль…
Взятый в Копенгагене лоцман советовал, пользуясь попутным ветром, идти чиниться в ближайший норвежский порт. Но капитан «Грома» отказался наотрез:
– Не по пути нам туда, чай, не в Архангельск плывем.
А вскоре задул попутный норд-ост, и спустя несколько суток бомбардирский корабль входил в речку Гумбер, на которой стоит английский порт Гулль.
Ильину к тому времени немного полегчало, однако ходить он еще не мог. Ухаживал за лейтенантом грек Константинов, ходил за ним как за родным сыном. Сидя у изголовья, рассказывал о своей далекой Родине:
– Сам я с Лемноса, а когда османы учинили там резню, семья наша бежала в Морею. Отец открыл лавку в Виттуло, торговал товаром скорняжным. А мы с младшим братом Варвацием пошли в рыбаки. В море меня и схватили османы: за что, про что – кто знает! Два года плавал матросом на их судах. Били страшно. Христианин ведь для османа хуже последней собаки, и убийство его за благое Аллаху дело у них почитается. Не снес я жизни такой и в Очакове бежал. Пробрался в Россию. Скорняжил в Астрахани. И вот теперь с трепетом в душе плыву к родным берегам. Ах, поймешь ли ты чувства мои, Митя? Ильин слабо улыбнулся:
– Ничего, скоро дома будешь! Недолго ждать осталось. Дементарий покачал седой головой:
– Эхе-хе…Сколько лет прошло… Кто знает, что ждет меня там? Жив ли отец с матерью, где брат родной? Людовик, однако, эскадры не разоружил…
Тем временем на находящейся в Гуле эскадре Спиридова число тяжелобольных перевалило за седьмую сотню. Лечить же их было нечем. Посланный в город штаб-лекарь Пфефер привез каких-то порошков. Молва о них мигом облетела суда и корабли. Чудодейственные порошки распределял лично Спиридов, но и они помогали мало.
За несколько дней стоянки было погребено в пучине восемьдесят человек, а поносы и флюс-феберы укладывали в койки все новых и новых.
Корабельные секретари измучились от переписки и раздачи вещей умерших. Иеромонах с красными от недосыпания глазами устало переступал через больных:
– Не лекарь спасет ваши души, а Господь! Молитесь, люди православные!
Поздними вечерами, оставаясь один в каюте, Спиридов взывал о помощи Николе Угоднику, тускло освещенного лампадкой:
– Образумь меня, дай совет, как спасти мне
воителей моих, как довести суда до берегов Левантских?
Но молчал Николай Чудотворец, глядя равнодушно. И, вздыхая, поднимался с колен адмирал…
В донесении в Петербург он писал с явным раздражением: «Но виноват ли я в том, что в Гумбер к Гулле зашел? Причиною же тому не выезд ко мне, в прибытие мое к английским берегам четырехсуточном, лоцманов. Оных я уже получил через посланного от меня берегом к Гуллю, не имея никогда помышления заходить к Гуллю, как то значится в данных… инструкциях».
От Лондона до Гулля путь неблизкий, но члену адмиралтейств-коллегий и российскому посланнику в Англии Ивану Чернышеву понадобилось всего два дня. Скоро