Честь Родины стр. 18
иначе. Сидевшая на крыше с горящей головней жена кузнеца Агафья в испуге закричала старостихе:
— Матушка Василиса, орут они: уйдем, дескать. Может, запалить крышу? Чего доброго, и в самом деле вырвутся.
Девки, державшие подпиравшее двери бревно, заволновались. Старостиха успокаивала:
— Бабоньки, погодите маленько. Может, пощады спросят.
Боясь, что их сожгут, осажденные высунули в знак капитуляции на шесте белую тряпицу.
Но партизанки решили их не выпускать. Став вокруг овина строгим караулом, они дежурили до утра.
На рассвете прискакал бурмистр и с ним человек двести сычевских мужиков с ружьями и рогатинами.
Узнав, в чем дело, бурмистр приказал отпереть овин.
Французов по очереди выпустили и обезоружили.
А в полдень Василисина гвардия уже вела пленных в город. Там их допросили. Весть о том, как французы отбились от казаков, а бабы их в плен взяли, широко разнеслась по всей Смоленской губернии.
Слава о храброй старостихе пошла гулять по народу.
Появились даже смешные картинки с изображением воинственной Василисы. Она была нарисована сидящей на коне с острой косой в руке. Пленные супостаты умоляюще протягивали к ней руки. Под картинкой была подпись в стихах. Старостиха, обращаясь к французам, говорила:
«Знать, вы в Москве-то несолоно похлебали,
Что хуже прежнего и тощее стали.
А кабы занесло вас в Питер,
Он бы вам все бока повытер».
СОЛДАТСКАЯ СЛАВА
Капитан Козерогов приехал в батарейную роту в большом расстройстве.
— Фельдфебеля Громыку ко мне, — приказал он.
Дежурный козырнул и исчез. Через мгновение фельдфебель, вытянувшись во фронт, уже стоял перед ротным начальством.
Капитан Козерогов любил смущать солдат неожиданными вопросами.
Он подошел к Громыке, заглянул в глаза — младший чин стоял навытяжку, не шевелясь.
Капитан усмехнулся. Щелкнул его ногтем по мундирной пуговице.
— А ну, брат, не знаешь ли, скоро война с турками будет?
— Никак нет, ваше высокоблагородие, — прогудел фельдфебель и просиял.
— Врешь! — буркнул капитан. — От меня не скроешь. Радуешься, скотина! Ну, ладно… Так вот-с… — капитанские пальцы забарабанили по краю стола, — завтра будет парад. Смотри, чтоб все блестело, не то…
Капитан собрал пальцы в кулак, поднес его к фельдфебельскому носу и спрятал руку в карман.
— Ступай!
Громыка, щелкнув каблуками, выскочил из комнаты. Через минуты две на полковом дворе бил барабан. Рота выстраивалась на ученье.
— Смирно! — кричал Громыка. — Гусиным шагом… Марш!
Рота, по-птичьему выкидывая ноги, зашагала по двору.
— Подтянись! — рявкнул фельдфебель. — Стой!.. Рота стала. Началось учение по уставу воинской службы.
— Рядовой Пахомов! Два шага вперед!
Длинноногий нескладный рязанец отделился от рядов.
— Скажи мне, Пахомов, что такое штык? — спросил Громыка.
— Штык, — замялся Пахомов. — Штык и есть.
— Болван есть болван, — фыркнул Громыка. — Я это о тебе давно знаю. А ты вспомни. Что такое штык?
— Вспомнил, ваше благородие.
— Ну, что?
— Пуля — дура, а штык — молодец, ваше благородие!
— Сам ты дура! Будешь за это в казарме навоз чистить. Марш!
Пахомов шагнул назад в строй.
— Бомбардир Рудаченко! — выкрикнул Громыка. Плечистый воронежец вышел из колонны.
— Что такое штык? — повторил фельдфебель. Бомбардир весело улыбнулся.
— Штык есть холодное оружие для поражения неприятеля, — заученно отчеканил он.
Фельдфебель нахмурился. Он не любил в своей роте особенно способных.
— Так, — недовольно проронил он. — Ну, а что такое неприятель?
Вопрос был не по уставу, но задан начальством, и надо было отвечать.