Четвертый позвонок, или Мошенник поневоле стр. 3
даже мое имя. Не могу я бросить родину.
Мистер Риверс снисходительно улыбнулся:
– Родина для человека там, где он может свободно говорить правду. Из тебя быстро получится гражданин вселенной, только тебе надо переменить имя на… Джерри Финн! Да, но говоришь ли ты по-английски?
– Почти так же хорошо, как англичане, и лучше, чем американские финны,
– отвечал Йере с некоторой гордостью, потому что в его крови накапливались градусы и он достиг той степени опьянения, когда у человека на кончике языка скачет маленький хвастунишка.
– Ну вот, о'кэй! – воскликнул мистер Риверс, который сорок два года назад мальчишкой батрачил в здешних краях и которого в водной деревне Илмойла звали когда-то Ийсакки Иокинен.
И случилось так, что судьба поплевала на палец и перевернула страницу,
– как сказал бы наш писатель Хенрикки Юутилайнен. Мистер Исаак Риверс и журналист Йере Суомалайнен стали хорошими друзьями. Йере всерьез решил сделаться гражданином вселенной, и мистер Риверс сам предложил быть его поручителем.
На другой день они отправились в консульство Соединенных Штатов. Мистер Риверс излагал консулу суть дела, а Йере служил им переводчиком. Йере сделал решительный шаг: подал в консульство заявление со всеми нужными бумагами и предупредил профессора Колунова о своем уходе с поста редактора газеты, – как только будет получено иммиграционное разрешение.
Профессор права, толстяк, обладавший званием почетного доктора одиннадцати иностранных университетов и маленькими живыми глазками, пронзил Йере взглядом и с удивлением спросил:
– Зачем это?
– Мне нужно переменить климат, – отвечал Йере.
– Неправда! Вы величайший на свете лжец! Вы обманываете даже тогда, когда говорите правду.
– Главное – быть хоть в каком-нибудь отношении величайшим в мире, – не без скромности заметил Йере.
– Вы вечно чем-то недовольны, – продолжал одиннадцатикратный почетный доктор. – Вам нужен райский климат и избранное общество преисподней, иначе вам все не по душе. Так, стало быть, перемена климата?
– Вот именно. Особенно не по душе мне пришелся климат тюрьмы.
– А как же идеалы? Год назад вы обещали посвятить всю свою жизнь правде и только правде. Эмиль Золя говорил: «Правда отправилась в далекий путь…»
– Я тоже отправляюсь, – перебил Йере.
Правдолюбивый юрист двинулся на Йере, словно танк, глядя ему прямо в глаза и подавляя всякую попытку захватить инициативу в разговоре.
– Господин магистр, – проговорил он не без иронии, – у французов была поговорка: «Лучшее лекарство от перхоти – гильотина». А я вам скажу: лучшее отрешение от правды – покинуть редакцию «Правдивого слова» немедленно, не дожидаясь иммиграционного разрешения.
В жизни Йере это был шестнадцатый случай, когда ему давали полный расчет. Он поспешил в гостиницу «Хельсинки», чтобы повидать мистера Риверса, но тот испарился, точно
эфир. Лишь в книге записи приезжающих появилась лаконичная отметка: «Уехал обратно в США». Йере снова оказался носителем свободы мысли и частной инициативы. Поскольку в результате правдолюбивой газетной деятельности у него не оставалось ни малейших шансов вернуться к учительству, он стал давать частные уроки тупоголовым второгодникам и едущим за границу коммерсантам; знание языков у тех и других было примерно равноценное. Некоторым приходилось придерживать пальцами челюсть, чтобы с грехом пополам выговорить два-три английских слова. А иные оптимисты надеялись овладеть иностранным языком, таская учебник в кармане. Йере не пытался поколебать в них этой уверенности, поскольку ему надо было как-то жить.
Через полгода Йере