Что было, то было. На Шаболовке, в ту осень... стр. 24
лестно, что Катюша считает меня мужчиной.
Хуже всего было вечером, когда возвращалась с работы мать. После ужина она садилась около меня и спрашивала:
— Что с тобой, сын? Ты, кажется, чем-то удручен? Я понимаю, тебе не нравится эта артель. Но кто виноват, что у тебя нет гражданской профессии? Ты даже не строгальщик, а всего лишь ученик строгальщика. Я бы на твоем месте снова пошла бы на завод. Строгальщик все же профессия.
Я вспоминал своего наставника, разнос, который он учинил мне, и отвечал:
— Нет! Этого не хочу!
Через несколько дней мать сказала:
— При нашей больнице подготовительные курсы для поступающих в медучилище организуются. Я уже говорила о тебе. Через три года фельдшером станешь.
— Это не для меня, — сказал я. Я очень гордился, что моя мать врач, но сам о медицинской карьере не помышлял. Меня мутило от одного вида крови. Даже госпиталь и фронт не помогли.
— А я говорю — запишись! — вспылила мать; она, когда это требовалось, умела показать свой характер.
— Нет, нет, нет! — Я распсиховался, хлопнул дверью, пошел слоняться по улице.
Шел и думал: «Она теперь не отвяжется. Она, может быть, даже добьется своего. Неужели я фельдшером стану? Неужели мне придется ставить банки и клизмы? Пусть что угодно, но только не это!» И тут мне пришла мысль, что я уже взрослый, что я сам себе хозяин. Это так понравилось мне, что я рассмеялся и подумал: «Захочу — и рвану из Москвы, как Зыбин. Скажу матери: письмо от друга получил — и до свидания, мама, артель, Катюша, Паршутины, попадья, наша квартира!»
Всплыли мечты о море. Я ощутил на лице его дуновение, увидел качающиеся на волнах рыбацкие лодки. «Уж если ехать, то ехать к морю, — решил я, — где солнышко круглый год, где жизнь — одна красота. Может, и мой журавль там в небе летает».
Сказал об этом Катюше. Она ответила просто:
— Жить везде можно.
Всю ночь я мечтал, даже о крысах позабыл.
Утром я сообщил о своем решении матери.
— Одумайся! — воскликнула она. — Что ты там делать будешь? Ведь у тебя ни специальности, ничего.
— Это дело наживное, — возразил я.
Мать стала отговаривать меня. Говорила она долго и как будто бы убедительно, но я слушал ее вполслуха, потому что уже бродил по морскому берегу, дышал соленым ветром.
— Ты это серьезно? — У матери дрогнул голос.
— Вполне! — Я схватил первый попавшийся на глаза листок, помахал им в воздухе и крикнул: — У меня в Сочи фронтовой дружок живет! Он письмо прислал — приглашает.
— Это правда? — не поверила мать.
— Правда, —
солгал я. И добавил с нарочитой грубостью: — Что я, маленький?
5Итак, я уезжаю. В сердце холодок, и разные вопросы в голове крутятся: что там и как? Успокаиваю сам себя: «Бог не выдаст, свинья не съест». Попадья радуется, бормочет не разберешь что, а у матери мокрота в глазах. Глядит на меня и вздыхает. Жалко мать, но ничего не поделаешь — решил.
— Не убивайтесь, — говорит ей Катюша. — Ничего с ним не случится.
— Узнает настоящее горе — воротится, — вторит Паршутина-старшая.
— Это еще посмотрим, — храбрюсь я.
Новая, неведомая жизнь манит меня, жизнь интересная — не такая, как тут.
Катюша говорит, что это