Библиотека

Что было, то было. На Шаболовке, в ту осень... стр. 25

Размер шрифта
-
+
Тема

во мне колобродит мальчишка, который не дожил свое детство, которому пришлось работать и воевать наравне со взрослыми.

— Много таких сейчас, — добавляет Катюша. — Воевать научились, а жить — нет.

«Это она просто так говорит», — убеждаю я сам себя. Я уверен, что умею жить, что обойдусь без посторонней помощи. Но все же беспокойство в душе остается. И чтобы окончательно избавиться от него, я начинаю мечтать о море, о горах, обо всем, что скоро-скоро увижу.

Это успокаивает меня, возвращает душевное равновесие. Но ненадолго — настроение у меня меняется раз по десять в день: то снова становится немного страшновато, то — море по колено.

Катюша то и дело входит, постучавшись, в комнату и напоминает: это возьми, то не забудь.

— Как устроишься на новом месте, напиши мне, — говорит она. — Я весной на курорт собираюсь — профсоюз путевку обещал. Может, заеду посмотреть, как ты живешь.

— Обязательно напишу, — обещаю я.

Вещей у меня набралось порядочно: корзина, тюк, солдатский сидор. В тюке шинель, одеяло, две простыни, две наволочки, маленькая подушка. В сидоре — самое необходимое: продукты, ложка, кружка, полотенце и мыло. А в корзине — целая ярмарка: две новенькие сорочки — те, что не налезли на меня, скатерть с узорами — остатки былой роскоши, старые материнские платья и куча всякого другого барахла. Все это посоветовала взять Катюша.

— Пригодится, — сказала она. — На юге, я слышала, с одежонкой плохо. Продашь или сменяешь.

Уезжал я рано утром. Зима еще не наступила, но снег уже шел. Точно в такую же погоду я уходил два года назад в армию. Снежинки падали на асфальт, тотчас превращались в мокрые пятна.

До этого я никогда не задумывался, люблю ли я Москву. И вот теперь понял. Что-то тискало и теребило мое сердце, и это что-то, наверное, выражало мою любовь к Москве. Это что-то оказалось таким сильным, что мне даже расхотелось уезжать. Но я пересилил себя и пошел к трамвайной остановке. Тащил свои вещи и вспоминал все то, что рассказывала мне бабка. Вот в этом обветшалом доме когда-то жила статская советница, вдова. Вот тут находился трактир. Продмаг, в котором мы отоваривали продуктовые карточки, принадлежал купцу Гололобову, большому жулику. От продмага начинался Конный переулок — узкий, извилистый, выложенный булыжником. Другим концом он упирался в Конный двор.

По Конному переулку грохотали подводы. Лошади бежали резво, встряхивая гривами. Я подумал: «Вечером, когда я буду далеко-далеко, они приплетутся сюда, понурясь, и краснолицые извозчики будут крутить вожжами над их головами и беззлобно ругаться простуженными голосами».

Кружились снежинки… Грохотали подводы… Названивали обвешенные людьми трамваи… У ворот «Ударницы» толпились женщины. «На кондитерских фабриках действительно работает только слабый пол, — убедился я. — При всем желании меня не смогли бы направить в шоколадный цех». Что-то обсуждая, обмениваясь новостями, меня обгоняли люди в поношенных телогрейках. А я уезжал ловить своего журавля.

Я подумал, что журавля можно поймать и тут, в Москве, что для этого незачем ехать на Кавказ, но тотчас отогнал эту мысль и, стараясь не поддаваться сомнениям, стал размышлять о своей будущей жизни, которая туманно вырисовывалась в моей голове.

Так, размышляя, я добрался до Курского вокзала.

Снегопад прекратился. Привокзальная площадь мокро блестела, словно окаченная брандспойтами. С крыши падали

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.