Что было, то было. На Шаболовке, в ту осень... стр. 47
быстро уснули.
Валька вытащила из волос шпильки, взяла их в рот, тряхнула головой. Золотистый пучок распался, волосы упали на плечи, побежали, разбившись на мелкие ручейки, по груди и спине. Кофточка у нее расстегнулась. Валька взглянула на меня и положила палец на пуговку.
— Пусть, — пробормотал я.
Она сняла пальцы с пуговки и стала причесываться. Она стояла в проходе — чертовски красивая бестия с распущенными волосами, а я смотрел на нее и молчал. Собрав волосы в пучок, Валька вопросительно взглянула на меня:
— Посидим чуток?
Я шумно вздохнул.
Валька улыбнулась:
— Тишком, — и показала на место подле себя.
Моя щека невзначай коснулась ее серьги.
— Золото? — спросил я.
— Ага, самоварное. Но камушки в них настоящие.
Несколько минут мы сидели молча. Мне было немножко страшно. Потом я осмелел и неловко поцеловал Вальку.
— Не умеешь, — сказала она. — Вота как надоть. — Она приблизила свои глаза к моим, и передо мной все поплыло.
— А ладошки у тебя мягонькие, как у красной девицы, и холодные, — сказала Валька. — Значит, сердце горячее. — Она расстегнула кофточку до конца. — Суй сюда руку — согреется.
«Женский пол надо нахрапом брать», — вспомнил я поучения одного госпитального сердцееда и попытался обнять Вальку.
— Ого!.. — сказала она и оттолкнула мою руку.
Я сконфузился. Валька рассмеялась. Ее смех возвратил мне смелость. Я снова полез к ней.
— Больно ты ходкий, — сказала Валька. — Поостынь, поостынь…
Она бросила на верхнюю полку ватник и полезла спать.
Тускло светила электрическая лампочка. Подпрыгивал на стыках вагон. Валька свесила с полки голову и сказала:
— Хотишь с нами ехать — едь. В Сочах пересадку сделаем — в Сухум поедем. Там кубанские продукты дороже. Кавказцы их дюже хорошо покупають. За день, бог даст, расторгуемся, а ночевать к тетке Ульяне пойдем. Она наша, с хутора… Согласный?
9Местный поезд прибыл в Сухуми рано утром и, если бы не вокзальные часы — они показывали четверть пятого, я подумал бы, что сейчас глубокая ночь. Из окон вокзала лился на перрон мягкий свет, освещая три или четыре вагона нашего поезда, прибывшего на первый путь, остальные вагоны проглатывала тьма, отчего поезд казался обрубленным.
Валька нагрузила меня, как верблюда, и, минуя вокзал, вывела нас через какие-то ворота с проделанной в них калиткой в пристанционный сквер. Я ничего не видел, кроме маячащей впереди меня Вальки, которая уверенно вела нас по пересекающим друг друга улицам. Глаза постепенно привыкли к темноте. Я стал различать белые пятна, похожие на гигантские шары. Я скорее догадывался, чем видел, что это такое, и не ошибался: при приближении пятна превращались в одноэтажные домики — «мазанки», как называла их Валька. Ночной покой нарушали только наши шаги. Никто из нас не произносил ни слова, и лишь Валька изредка предупреждала шепотом, куда сворачивать. Я подумал, что тишина умиротворяет людей, что она подействовала даже на Вальку.
То поскрипывал песок, то ноги погружались в податливую пыль. На небе среди тяжелых облаков мерцали звезды. Они были еще ярче, чем на Кубани. Иногда появлялась луна, и тогда я видел довольно широкую и прямую улицу, застроенную вроде бы одинаковыми домами; по белым стенам тянулись, цепляясь за не видимые глазом выступы, подбирались к крышам сухие стебли, из которых солнце и ветер высосали