Что было, то было. На Шаболовке, в ту осень... стр. 84
помахала: прощай, мол. Правда, встречу назначила. Но вчера у нас окончательный разговор был… Чего гляделки-то вылупил? Ты не очень-то воображай о себе. Когда сладкого много, всегда на кисленькое тянет. Так и у Вальки. Ты сейчас для нее вроде простокваши или рассола.
— Чепуха, — пробормотал я, чувствуя, как меня охватывает волнение.
— Шпарь к ней, шпарь! — Зыбин нахмурился. — Заодно и вещички свои возьмешь — она все сберегла. — Он потер ладонью лоб. — Еще что-то хотел сказать тебе… Да, вот что. С этим Серафимом поосторожней будь. Облапошит он тебя… Чего стоишь? — вдруг обозлился Зыбин. — Шпарь к ней, шпарь! Она, видать, тебя ждет.
— Меня?.. — Я боялся поверить Зыбину.
— Дуй к ней, говорю! — повторил он.
И я уловил в его голосе нотки уязвленного самолюбия. Это окончательно убедило меня, что он не врет.
— Ну что ж… — сказал я и взглянул на Надю. «А как же она? Ей одной сейчас никак нельзя».
Надя улыбнулась.
— Беги, беги… Прозеваешь свое — век жалеть будешь.
— Ты подожди меня тут, — поспешно заговорил я. — Я вернусь. Я… я только повидаюсь с ней.
— Беги, беги, — поторопила меня Надя и, продолжая улыбаться, взглянула на Зыбина.
Он тоже взглянул на нее.
Вальку я не застал. Серафим Иванович сунул мне под нос часы с монограммой на крышке, оставленные кем-то в залог и так и невыкупленные, раздраженно пробасил:
— Ушел ее поезд — смотри. В ночь вместе поедем. Вдвоем веселее. Наберем тюльки — и айда!
Я бросился назад, в город, но ни Нади, ни Зыбина на прежнем месте не нашел.
До поезда оставалось еще много времени. Серафим Иванович стоял у окна, царапая ногтем стекло. Чувствовалось, ему хочется поговорить. А мне говорить не хотелось — я думал о Вальке.
Вошла тетка Ульяна.
— Обедать будете?
— А то как же! — Серафим Иванович оживился. — С чачей!
— Нету чачи, — протяжно ответила тетка Ульяна.
— Не ври! — Серафим Иванович погрозил ей пальцем. — От вчерашнего полбутылки осталось.
— Разве? — притворно удивилась тетка Ульяна.
— Сам видел. — Серафим Иванович подмигнул мне и приказал тетке Ульяне: — Тащи!
Пока она возилась на кухне, Серафим Иванович смотрел на меня вприщур и молчал.
Был разгар дня. За окном сияло солнце, но в комнате был полумрак. Цветы на подоконнике разрослись, почти не пропускали дневной свет.
Просунув в щель ногу, тетка Ульяна открыла дверь. В одной руке она держала блюдо с холодной картошкой, в другой — тарелку с крупно нарезанным луком и огурцами, под мышкой — початую бутылку с большой пробкой.
— Опять одна зелень, — рассердился Серафим Иванович. — Мне мяса надо.
— Нету мяса, — ответила тетка Ульяна. — Кусается мясо, а ты, Серафим Иванович, денег на питание совсем не даешь. Я каждый раз свои трачу.
— Не обедняешь. — Серафим Иванович отомкнул чемодан, достал завернутое в тряпицу сало. Отрезал ломтик — тоненький-претоненький, а весь кусок сала опять в чемодан сунул.
— Скуповатый ты, — сказала тетка Ульяна.
— Бережливый, — не согласился Серафим Иванович. — Зазря разбрасываться не люблю. — Он расчленил продолговатый хлебец, разлил чачу и сказал: — Поехали!
Тетка Ульяна лихо опрокинула чачу в рот, пожевала огурец и проговорила с веселым недоумением:
— Господи! Как мало человеку надо!
— Кому как, — возразил Серафим Иванович. — Мне — много!
Он быстро хмелел. На его лбу вспухли жилы, глаза помутнели.