Что было, то было. На Шаболовке, в ту осень... стр. 89
и всевозможных вышивок, лежавших всюду — на продолговатом столе, комоде, на спинках разобранной и, казалось, еще сохранившей тепло женского тела кровати с четырьмя никелированными набалдашниками. Выбеленные стены пестрели от множества открыток, изображавших кисок с бантиками, целующихся голубей, набриолиненных молодых мужчин с породистыми лицами и женщин, в основном жгучих, как и хозяйка, брюнеток, пронзенные стрелами сердца, над которыми красовалась надпись: «Жди меня, как я тебя!»
Такие открытки пользовались во время войны спросом. Они «украшали» блиндажи, госпитальные палаты, общежития. Я много раз говорил однопалатникам и однополчанам, что эти открытки — кустарщина, безвкусица, но никого, кажется, не переубедил. Слушая меня, ребята перемигивались, а
потом кто-нибудь заявлял: «Кончай, Жорка! Не смыслишь ты в этом деле».
Еще недавно такие открытки возмущали меня, но теперь я подумал при виде этой безвкусицы, что Василиса Григорьевна, наверное, очень добрая, хотя и недалекая женщина. Она совсем не походила на свою сестру, однако, вглядевшись, я понял, что ошибся. Тетка Ульяна и Василиса Григорьевна походили друг на друга — тот же разрез глаз, те же линии губ.
Василиса Григорьевна стала собирать на стол, а я сел у окна. Из него виднелась часть развороченной, будто перепаханной плугом, улицы и хаты с выпирающими палисадниками. Поджарый хряк возился у столба, подрывая его рылом. Из калитки, расположенной наискосок, выскочил пес и помчался по улице.
— Знаешь, кого он выглядает? — спросил Серафим Иванович, прикрывая ладонью зевок.
— Кого? — откликнулась Василиса Григорьевна.
— Вальку Сорокину. Ведь энто она приволокла его к твоей сестре.
— Да? — Василиса Григорьевна не выразила никакого удивления. — Давеча видела — проходила мимо.
— Стерьвя энта Валька, — с уже знакомой мне интонацией сказал Серафим Иванович.
— Молодая она.
— Молодая, да ранняя. — Серафим Иванович сплюнул.
— Чего взъелся на нее, Иванович? — Василиса Григорьевна подозрительно посмотрела на сожителя.
— Так… — Серафим Иванович опять зевнул. — Расскажи лучше про здешние новости.
— Какие у нас новости, — пропела Василиса Григорьевна. И добавила: — Москвич тут объявился. На квартиру, к Давыдовым стал, но уехал временно.
— Так ведь энто ж он. — Серафим Иванович указал на меня и расхохотался.
— Он? — Василиса Григорьевна перевела взгляд в мою сторону. — Тот, гутарять, в богатом пальте был и в богатых очках.
— В очках? — Серафим Иванович поморгал. — Разве ты носишь их?
Я сунул руку в карман.
— Пропали очки. Они в пальто были.
— Продали мы его демисезон, — пояснил Серафим Иванович. — Профуфукал он денежки, а жить надо.
Василиса Григорьевна поставила на стол миску, с любопытством посмотрела на меня. «Сейчас расспрашивать начнет», — подумал я, но Василиса Григорьевна расспрашивать не стала. Несколько минут она молча смотрела на меня, а потом сказала:
— Значит, Ульяна про тебя писала. А я никак в толк взять не могла — и тута москвич, и тама. А это все ты. — Она помолчала. — Днями крестница приходила — рассказывала о тебе. Ждуть они тебя. Зайди к ним, когда с делами управишься.
— Обязательно, — сказал я и подумал: «Зайти-то можно. Но стоит ли?»
Василиса Григорьевна продолжала собирать на стол, двигаясь с необыкновенной легкостью по комнате, и смотреть на нее было приятно. От нее исходило что-то домашнее, теплое, мягкое, она расставляла тарелки, кружки, стаканы из литого стекла, на столе одна за другой появлялись миски, наполненные разной всячиной — солеными огурчиками, не