Что было, то было. На Шаболовке, в ту осень... стр. 91
на меня в тот вечер, и мне стало стыдно.
— Пустяки, — неуверенно сказал я. — Я скоро себе новое пальто куплю.
— Легко живешь, миленок. — В Валькином голосе было осуждение. — Деньгами расшвыриваешься. Разве так-то можно?
— Шальные деньги — чего ж их жалеть?
Валька вздохнула, окинула взглядом окна.
— Загутарились мы. Хватить людей тешить. А как свечерееть, к балке приходь. Сперва все прямо-прямо, а потом влево свернешь. Понял?
— Понял, — сказал я.
Валька повернулась и, поправляя на ходу платок, пошла в сторону от хутора — туда, где на отгороженном участке бродили куры, много-много кур…
17Я услышал скрип протеза и, еще не проснувшись, подумал: «Вот же черт! Нарочно скрипит, чтобы меня разбудить».
— Доколь жениховался вчерась? — спросил Серафим Иванович, когда я разлепил глаза.
Я промямлил что-то, так как не имел никакого представления, в котором часу лег.
Ныло тело, и страшно хотелось спать. И чудился дурман Валькиных волос. Я скосил глаза на подушку и убедился, что ее нет рядом. Я охотно провел бы с Валькой всю ночь на душистом сене, запах которого перемежался с запахом ее волос, однако она сказала сонно, когда мы, утомленные, лежали друг подле друга:
— Пора.
— Еще чуть-чуть, — попросил я.
Под сеном проступала схваченная морозом земляная твердь. Сено лежало тонким слоем, шурша и ломаясь под нашими телами. Умятое кем-то, оно уминалось еще больше, и очень скоро мне стало казаться, что я лежу не на сене, а на плахе — плаха представлялась мне такой же жесткой и неудобной. В ноздри лезла труха, и я расчихался. Валька забеспокоилась, сказала, что я, должно быть, простыл.
— Сено виновато, — ответил я.
Валька лежала неподвижно, и мне показалось, что она даже дышать перестала. Я протянул руку, нащупал ее плечо и, успокоившись, смежил глаза. Она вдруг твердо сказала:
— Хватит, миленок!
— Еще немножко.
— Мне рано вставать, кацапчонок, курей кормить.
Она часто называла меня то миленком, то кацапчонком, и, чтобы удержать ее еще на несколько минут, я проворчал:
— Что ты меня кацапом дразнишь? Ведь ты тоже русская.
— Я? — Валька приподнялась на локте. — Я, миленок, родилась казачкой и казачкой помру.
— Такой национальности нет, — возразил я. — Есть русские, украинцы, белорусы…
— И казаки! — убежденно сказала Валька.
Тогда я вспомнил мальчугана с пузырем под носом и подумал: «Спорить бесполезно!» Я уже убедился: Валька принадлежит к той породе людей, кто упрется и будет стоять на своем — хоть тресни. Так и сказал Вальке.
Она подтвердила это. Подгребая под себя сено, добавила:
— Я такая…
А я подумал: смог ли бы я полюбить Вальку, если бы она оказалась не такой? Наверное, не смог бы.
Поднялся ветерок перед рассветом. Вокруг все зашуршало и зашевелилось. Мне почудилось, кто-то крадется, и я, приподнявшись, стал напряженно вслушиваться.
— Не бойся, — успокоила Валька. — Все спять давно. Даже собаки.
Повалил снег вперемежку с дождем.
— Переждем, — прошептала Валька и обняла меня.
Стало тепло, уютно, и я подумал: «Вот так бы лежать и лежать до самого утра».
Валил снег, и шуршала сухая листва. И я почему-то вспомнил ночь перед первой в своей жизни атакой, когда наш взвод — двадцать шесть душ — ожидал сигнала в осиновом подлеске, когда взводный приказал не курить и не греметь котелками, когда неожиданно повалил вот