Цветочки, ягодки и пр. стр. 439
имели место действия более активные, чем взгляд. Но, как говорится, в горниле души поэта факты претворились так:
Та-та, та-та, та-та
Та-та… та-та… Та-та, ра-та, ра-та-та-та…
И свое тат-та-та тело…
Та-та, та-та, та-та… вдруг!
Грустно Зина поглядела
На меня и на вокруг
И свое тугое тело
Понесла к соседям вдруг…
Ах, страна моя! С подругой
Научи меня ты жить!
Выгнав ревность, туго-туго
Нас друг с другом ты свяжи!..
Принеся священную жертву Аполлону, Семен Шершавый вновь погрузился в заботы суетного света. По опыту он знал, что семейные сражения, подобные сегодняшним, не затухают так скоро. Вот почему поэт, не рассчитывая
на домашнюю еду, поплелся в столовую Центрального Дома литераторов.
Мы сообщаем о сем, ибо именно обед в Доме литераторов вызвал у Шершавого второй приступ творчества. А именно: через два часа после принятия пищи поэт ощутил в желудке неприятные схватки. Живот глухо урчал, как овчарка, смиренная приказом хозяина, но лицезреющая недруга.
Поэт потыкал себя пониже диафрагмы четырьмя пальцами левой руки и сразу же констатировал: живот вздулся и был тверже, чем обычно.
— Черт те что! — пробормотал Шершавый. — На чем они готовят в этом Доме? На машинном масле или на нефтяных остатках?.. Ишь как урчит…
Тут-то и подоспело вдохновение. Прогнусавив с полчаса неизбежные «та-та, та-та, та-та», Шершавый начал на ходу записывать вновь создаваемый шедевр. Включая в себя обычные поправки против низменной действительности, стихи отражали желудочные колики автора в двух таких строфах:
Недуг злой меня замучил,
Хоть на целый мир кричи!
Он тугое сердце пучит,
Сердце, сердце, не бурчи!
(Читатель, вероятно, уже понял, что под возвышенным псевдонимом «сердце» в этих строках фигурировал живот автора.)
Эх, страна моя! И сердце
Я готов тебе отдать!
Но зачем страданья перцем
Сердце туго посыпать?!
Когда Шершавый торопливо записывал приведенные выше строки на подзеркальнике в гардеробе Дома литераторов, к нему подошел знакомый критик и сказал:
— Привет, Сеня! Я тебе звонил: есть возможность поехать на новостройки… так сказать, зарядиться впечатлениями, пописать на интересную тематику…
— Да? — осторожно произнес Семен Шершавый.
— Целый вагон отводят под нашу бригаду. Давай махнем — а?
— Что ж… Я подумаю… Отчего ж… Можно и тово…
— Поехать?
— Угу. Да. То есть — что я?.. Можно обсудить такое предложение… Ну, бывай, Павел. Отчего никогда не зайдешь, не позвонишь?..
— Так вот я насчет поездки тебе звякну… А? — вослед поэту сказал критик.
Но С. Шершавый уже покинул помещение…
В третий раз вдохновение к нашему лирику пришло вечером. Ему предшествовала небольшая стычка с соседями по квартире. Соседи заявляли какие-то особенные свои права на уборную. Поэт эти права оспаривал. Соседи грозились повесить на уборную замок, И повесили. А поэт грозился замок сорвать. И сорвал.
Сорвал и, еще взволнованный борьбой, стал писать бодрые строки (не без предварительных «та-та, та-та»):
Враг тугой в себе уверен,
Враг коварен и жесток.
Для меня он в счастье двери
Запер туго на замок!
Ух, страна моя! Я вышел
На заказанный мне путь.
Я врага с позором вышиб,
Я сумею отдохнуть!..
И это стихотворение было переписано красивыми буквами и помечено датой сочинения. Перечитав данный опус, поэт пробормотал:
— Что — плохо написано? Здорово написано! И даже с гражданскими и воинскими чувствами. А они предлагают