«Дело Фершо» стр. 168
каждый день писал мемуары, стремясь вставить в них все, что с ним было, начиная с событий в молодости и вплоть до философских размышлений, пришедших ему когда-то в голову во время пребывания в джунглях, не лишенные интереса наблюдения за жизнью животных и туземными нравами и подробности распри со своим врагом Аронделем.
Ему вечно казалось, что он что-то забыл. Поэтому, едва закончив абзац, он уже недовольно, ворчал, что пропустил важные вещи, буквально истязал себя, пытаясь все припомнить. Именно с тех пор как он начал писать свои мемуары, Фершо так боялся умереть.
Было уже больше трех часов, а он все еще не начинал диктовку. Не мог же он не слышать, что Дик Уэллер вышел к себе во двор, что его служащие лихорадочно загружают грузовичок свежими продуктами — мясом, молоком, сыром, фруктами, овощами и рыбой, предназначенными для корабельной кухни. Обычно «Санта-Клара», прежде чем войти в шлюзы, стояла в порту не более трех часов.
Фершо поступал так нарочно. И внезапно Мишель увидел доказательство этого в его глазах: в какой-то момент, когда старик думал, что за ним не наблюдают, он приподнял веки, и оттуда блеснул холодно-серый взгляд — жесткий и одновременно торжествующий.
Он ликовал! Безобразно-грязный, расцвеченный полосами света, худой и больной, с кучей лекарств рядом с шезлонгом, этот человек, с тех пор как прилег и притворялся спящим, все силы вкладывал в то, чтобы придумать, как бы помешать Мишелю встретиться с другом.
Все было именно так — неумолимая и мерзкая правда, Мишель ничего не придумывал.
Действительно, Фершо жил теперь только тем, чтобы мешать своему компаньону получать удовольствие от жизни. Так, он мог часами придумывать, как бы воспрепятствовать Мишелю выйти из дому.
На какое-то мгновение взгляды их встретились. У Мишеля взгляд был тяжелый, полный злобы и презрения.
Веки старика захлопнулись, как створки раковины, но он не пошевелился, сдержался, всецело занятый обдумыванием своей грязной и мелкой махинации.
Фершо был уродлив. Никогда прежде он не выглядел таким уродом. В тот период, когда с ними была Лина, он отрастил бороду и казался даже красивым.
Теперь же он не следил за собой — во всяком случае, меньше, чем когда жил в дюнах, целый день валялся в сомнительной чистоты пижаме, на которой всегда не хватало пуговицы, и, если бы Мишеля спросили, что, по его мнению, самое уродливое в мире, он бы сразу ответил — вид бледной, покрытой белой шерстью груди старика.
Фершо был теперь неестественно худ, челюсть его выступала еще больше, а нога, когда он стоял в полотняных брюках, казалась не толще деревяшки, которой он стал пользоваться снова.
Они могли бы прекрасно поселиться на другой стороне канала, в Панаме, где жизнь была почти такой же, как в любой европейской столице, и где в дипломатическом квартале легко можно было снять удобную виллу.
Даже в Колоне имелось несколько современных зданий.
Фершо же выбрал пограничную точку между кварталом белых и негритянским районом. Когда солнце склонится еще больше на запад и будут подняты жалюзи, перед глазами на другой стороне бульвара предстанут деревянные домики, кишащие цветным населением.
Делал ли он это нарочно? Ведь они могли нанять белую прислугу, которая бы вела их хозяйство и готовила еду. У них