«Дело Фершо» стр. 203
когда ее звали, чтобы сделать замечание, и она появлялась со своей обезоруживающей улыбкой, не хватало для этого сил.
В остальном же между обоими мужчинами возникла та же атмосфера, которая была в Дюнкерке после очередной перепалки за игрой в белот: Фершо был сама предупредительность, а Мишель — услужливость.
Понимая, что мир держится на тонкой ниточке, они жили, проявляя осторожность, так сказать, бесшумно, из страха вызвать малейшую вспышку.
Отличие от Дюнкерка заключалось лишь в том, что отныне оба не испытывали никаких иллюзий относительно друг друга. Они высказались до конца. Они понимали друг друга лучше, чем прежде.
Обо всем этом больше не было речи и никогда не будет. Это было вычеркнуто навсегда. Чисто внешне они вели себя в точности как прежде.
Погрузившись с головой в работу, Фершо теперь часами диктовал, изредка останавливаясь, чтобы выпить глоток молока, хотя решил есть почти столько же, сколько и остальные.
— Понимаете, Мишель, я не могу отделаться от мысли, что все, что я делаю, не совсем бесполезно.
Казалось бы, он дал себе зарок не говорить таким образом, не пытаться вызвать восхищение своего секретаря — ведь он знал, что это уже невозможно.
Но это было сильнее его. Он вновь жил своими годами в Убанги, с кропотливостью коллекционера восстанавливая цепь малейших событий, мучил свою память, пытаясь вспомнить какую-то незначительную деталь.
Похоже, для того чтобы не презирать себя сейчас, он должен был восхищаться собой прежним.
Среди рассказанных им историй была одна, связанная с желудочным расстройством и крысами. Он как раз юг да отправил ремонтировать свое судно за триста километров. И остался один с двумя неграми в убогом шалаше, построенном на сваях, так как в округе не было и десяти квадратных метров твердой почвы, Тогда-то его стало мучить расстройство желудка, и он часами лежал, скрючившись от боли. В шалаш забирались крысы и гадили повсюду. Каждую ночь, несмотря на температуру, он был вынужден вставать и вести с ними настоящую войну.
Фершо задумчиво рассказывал:
— Так продолжалось семь недель. Я никак не мог понять, отчего судно не возвращается. Позднее выяснилось, что оно село на мель, а одного из механиков-туземцев съели крокодилы. Но самое ужасное заключалось в крысах, которые занимали мои мысли с утра до вечера. С каждым днем их было все больше, и они становились все более нахальными. Когда я ложился, они бегали по мне. Сначала я отпугивал их светом, затем, когда его не стало, я расхаживал в темноте, наталкиваясь на стенки, до изнеможения колотя их руками, так что в конце концов падал без сил и погружался в полный кошмаров сон, а утром просыпался среди мертвых животных…
Рассчитывал ли он снова вызвать у Мишеля восхищение?
Действительно, в доме в дюнах и на улице Канонисс Мишель восхищался им. Но большее восхищение у него вызывал человек, сумевший нахватать десятки миллионов.
В дальнейшем, сам того не замечая, Мишель начал его презирать. За то, что тот не умел пользоваться этими миллионами, жил как обычный человек, без всякой роскоши.
Сегодня перед ним был почти бедняк, о котором забыли даже его враги, больной старик, борющийся с одиночеством и тщетно цепляющийся за тех, кто выражал желание его слушать.
Оба они знали это. Знали,