«Дело Фершо» стр. 204
что их совместная жизнь продолжается лишь на основе сделки: она состоялась столь же откровенно, как в истории стюарда со старой сумасшедшей, платившей сто франков, чтобы унять климактерическое желание.
— Если вы останетесь со мной еще несколько месяцев, два-три года, не более, то получите оставшиеся сотни тысяч франков.
Они больше не говорили о деньгах, но это было с ними, как пятно, проступающее сквозь новую краску, и, чтобы вакуум не становился совсем невыносимым, им было необходимо присутствие матроны, которая им прислуживала, напевая свои песенки.
Фершо больше не протестовал, когда Мишель задерживался с возвращением. Было слишком очевидно, что их соглашение не выдержит нового объяснения.
Ежедневно, подчас даже по два раза на дню, Мишель приходил к Репе, поднимался к ней в комнату, садился на постель и курил, лаская ее или наблюдая, как она одевается.
Почему он начал лгать Рене, с которой до сих пор был так откровенен? Та иногда его спрашивала:
— Есть вести от твоей американки?
Было бы куда более лестно сказать ей правду. Он же отвечал «нет» и говорил, что больше о той не думает.
А между тем теперь, когда остановки «Санта-Клары» стали чаще, участились и письма.
Приходя на почту, Мишель получал большие голубоватые конверты, из которых в своем обычном уголке «Вашингтона» доставал многочисленные листки, исписанные крупным остроконечным почерком.
Менялись марки. После колумбийских из Буэнавентуры ровно через два дня появились эквадорские из Гуаякиля.
«Дорогой мальчик…»
Было такое впечатление, что она все еще опасается обмана. Не боялась ли она выглядеть женщиной с «Города Вердена»? Под ее веселостью скрывалась нерешительность. Чуть растрогавшись, она тотчас начинала подтрунивать над ним и собой.
«Как вы можете писать такие вещи? Если бы все было правдой и вы испытывали такие муки ревности, я сочла бы вас только бедным мальчиком и всю жизнь упрекала бы себя за то, что заставила вас так страдать».
Конечно, она зачитывалась многими страстными страницами, которые он посылал ей авиапочтой. Но писать становилось все труднее. Он был неспособен теперь, даже закрывая глаза, вспомнить ее лицо. Ему требовалась вся его находчивость. Поэтому он сначала выпивал рюмку или две. Ему также помогала обстановка в «Вашингтоне»: похоже, что американка воплощала в его глазах именно такую роскошь.
В своих письмах м-с Лэмпсон по-прежнему много места уделяла г-же Риверо, которая стала ее большим другом. Г-жа Риверо была замужем, у нее было двое детей, старший из которых учился в коллеже Станислава в Париже.
Судя по письмам, они вели себя, словно две институтки на каникулах. То есть веселились, как две психопатки.
В Гуаякиле они съели столько мороженого, что два дня были нездоровы.
«На наш корабль сели три эквадорки, такие же чопорные, как их зонтики. Они вздрагивают всякий раз, когда мы хохочем за нашим столиком. Очень забавно.
Мы уговорили второго помощника капитана, очень милого молодого человека, организовать костюмированный бал. Я ведь всегда беру в плавание маскарадный костюм. У меня имеется наряд Карменситы. Скажите, дорогой, какой вы видите меня в костюме Карменситы?»
Здесь каждое слово имело значение Читая некоторые фразы, он испытывал настоящую ревность. Он ревновал, например, к своему другу Биллу Лигету, второму помощнику, такому «милому молодому человеку», как она написала.
Мишель боялся стоянок, опасаясь новых встреч