«Дело Фершо» стр. 209
над континентом, словно тот был предназначен лишь для их удовольствий.
«Двоюродный брат Аниты, летчик-лейтенант…»
Он ненавидел летчика-лейтенанта, он ненавидел всех летчиков на земле и в небе. Она не писала, сколько ему лет, но называла его «Хосе».
«Только не смейте ревновать, бедный бэби…»
Он представлял себе ночь, небо в звездах, террасу, оркестры, спрятанные за цветочными кустами… Должно быть, лейтенант с увлечением говорил ей о своих полетах и увиденных с высоты Кордильерах.
«Это займет меньше времени, чем морское путешествие, но зато будет куда более увлекательным…»
Конечно, увлекательным. Каждый день приносил ей все новые игры и забавы. Весь мир был на службе у ее фантазии — корабли, на которых люди типа Билла Литета организовывали костюмированные балы или «погони за сокровищами» и где, словно по мановению волшебной палочки, можно было встретить очаровательных пассажиров; весь высший свет Вальпараисо сбегался теперь к донье Риверо; даже небеса приветствовали ее, предоставляя в полное распоряжение быстрокрылые самолеты авиалинии.
«Еще не знаю, поеду ли я через Бразилию или Боготу…»
Таких женщин, как она, в мире насчитывалось много тысяч. Каждый день они толпами приезжали в «Вашингтон», как и мужчины, жизнь которых тоже напоминала сказку.
Накануне утром двое таких господ встретились в баре англо-американского дворца. Они не были знакомы, но узнали друг друга по какой-то невидимой примете, подобно тому, как узнают друг друга ангелы, принимая человеческое обличье.
В этом отеле, например, с его бесшумными вентиляторами, никто ни разу и не подумал заговорить с ним. Для этих же двоих, прибывших из разных уголков света, хватило пароля «Ахмед III» — имени лошади, чтобы признать в другом собрата, и с этой минуты все слова, которыми они обменивались, были закодированы — будь то название ресторана в Сингапуре, имя майора индийской армии или маленькой таитянской танцовщицы.
Очнувшись от забвения, безразличный к пустому взгляду секретаря, Фершо продиктовал еще несколько фраз, настойчиво повторяя их, а затем снова куда-то пропал.
Внезапно пальцы Мишеля, сжимавшие карандаш, судорожно вздрогнули.
Это походило на порыв души, за которой его тело, привязанное к этому стулу, этому столу, этой вызывавшей у него отвращение террасе, не могло последовать.
Гертруда Лэмпсон может ускользнуть от него. Он это чувствовал, он был уверен в этом. Она приняла приглашение красивой чилийки, как примет другие. У нее не было особых причин вернуться. Сегодня ее мог прельстить полет в самолете, завтра — другое приключение.
Как она там выразилась? Нет, ему не нужно вытаскивать письмо из кармана. Он помнит на память слова, написанные длинными, игольчатыми, полными энергии и небрежности буквами.
«…Как жаль, что ваш дорогой старик так нуждается в вас…»
Дорогой старик, в своей сомнительной чистоты открытой на груди пижаме, с плоским, как барабан, животом, с закрытыми или полузакрытыми глазами был здесь.
Дальше она писала:
«Если бы вы могли добиться от своего дяди…»
Что же такое он наболтал? Мишель не помнил. Должно быть, совсем опьянел, когда рассказывал ей о своей жизни, играя в ту ночь с действительностью, как ребенок играет с мыльными пузырями.
Должно быть, объявил ей, что живет в Колоне с богатым дядей, настоящим маньяком…
«…Как жаль, что ваш дорогой старик так нуждается в вас…»
Разве он раздумывал, как ему поступить в маленьком