«Дело Фершо» стр. 233
предчувствием — у него пока не было причин думать, будто он покинет Колон или перестанет столоваться у фламандца. Такие ощущения бывали у него и прежде, например в Дюнкерке, когда однажды, встав в серенький день с постели, он почувствовал, что это его последнее утро там. Или в тот же вечер, когда, рассеянно попрощавшись с Линой, уже знал, что никогда ее больше не увидит.
Был ли он при этом огорчен или только растроган?
Нет! Он просто не признавался себе в собственной вине.
Это был совсем другой человек, который собрался уехать, бросал жену и дом. Что-то словно отделилось от «его, обретя в момент, когда он меньше всего этого ожидал, эдакое безликое очертание.
Впрочем, сойдя с поезда, он ощутил какую-то пустоту. Снова оказавшись на улицах Колона, ставших ему так хорошо знакомыми за те годы, что он жил здесь, Мишель не почувствовал облегчения, которое возникает при возвращении. Он больше не прислушивался к окружающему шуму, не задавал себе вопроса, какое судно должно прибыть в порт.
Огни витрины Жефа, например, были ему так же знакомы, как навсегда оставшиеся в памяти газовые фонари родного Валансьенна.
Войдя в помещение и услышав за собой шелест бамбуковой занавески, он не испытал ничего, кроме удивления.
Фершо не ошибался, высмеивая Мишеля, хотя все
же был не прав, позволяя себе насмехаться над молодежью.
Только теперь Мишель стал отдавать себе отчет в том, что в течение многих месяцев его идеалом было это не всем доступное кафе, воплощавшее тайну и поэзию большого порта.
Но какую тайну, черт побери, заключал в себе этот плохо освещенный зал, где, как правило, находилось человек пять-шесть и где в самом начале своей жизни здесь он, никому не знакомый, с благодарностью принимал любой знак внимания со стороны хозяина?
Как и все, он знал, что Жеф был на каторге. И наблюдал за этим огромным, заплывшим жиром человеком, в сползающих с отвислого живота штанах, приветствующим некоторых клиентов как близких людей, склоняясь над ними за стойкой, чтобы о чем-то пошептаться, — точь-в-точь отдающий приказы главарь банды.
В зависимости от отношения Жеф ко всем обращался на «ты» или на «вы», и в первые месяцы Мишель простодушно подсчитывал, к кому он обращается на «ты».
«Он начинает ко мне привыкать», — думал он.
Здесь случайных прохожих не кормили. Это не был ресторан в обычном смысле слова. В услужении у Жефа был только один засаленный негр на тесной кухне, куда Жеф время от времени наведывался, чтобы понюхать содержимое кастрюль. Но для завсегдатаев это была лучшая кухня в Колоне.
Даже богач Ник Врондас, которому всегда ставили прибор в доме дяди, чаще всего столовался у Жефа. В эту минуту он как раз находился здесь — играл в карты с бельгийцем, Жюльеном Кутюрье и Альфредом Жандром. Не отрываясь от игры, они лишь кивнули ему.
— Уже вернулся?
Мишель поискал глазами Рене — в зале ее не было.
В уголке поглощал спагетти Голландец.
— Ужин подавать? — спросил негр из кухни.
— Не сейчас, Напо.
У него было время. После вчерашней выходки не могло быть и речи о том, чтобы вернуться к Фершо.
— Старика не видел?
Жеф ничего не ответил, значит, старик не разыскивал его.
Но он придет. Мишель