«Дело Фершо» стр. 238
подобно тому, как знатный сеньор из каприза открывает свою для уличной девушки.
Опьянение только усиливало ощущение отчаяния, и размолвка с Фершо начала казаться настоящей катастрофой.
Что теперь с ним будет? Он потерял место. Оставалось только вступить в шайку Жефа, который тем самым терял в его глазах весь свой престиж. Значит, он станет одним из тех жалких оборванцев, которые набрасываются на суда, чтобы подобрать объедки состоятельных пассажиров.
Плакал ли он? Вспоминать об этом не хотелось. Глухим, захлебывающимся голосом, он продолжал рассказывать.
Разве важно, что он не говорил ей правду? Ведь он сочинил другую, которая больше соответствовала моменту, которым он жил, и его намерениям.
Мишель рассказывал ей, что происходит из старинной знатной семьи, об отце, разорившемся в Монте-Карло (за несколько дней до этого он прочел роман, действие которого протекало на Ривьере), о матери и сестре, ради которых якобы покинул родину, согласившись стать секретарем старого дяди, о котором не имел права ничего сообщить.
Обо всем этом ему не то что говорить, но и вспоминать не хотелось — настолько его роль казалась теперь гнусной и комичной.
Но всю ночь в каюте, освещенной только ночником, когда виски текло рекой, а тела содрогались от яростных любовных желаний, Мишель отнюдь не выглядел смешным, — судя по тому что м-с Лэмпсон тоже смягчилась.
Ведь хотела же она вручить ему маленький шелковый бумажник, от которого он отказался? А после явно мелодраматической сцены — не просила ли прощения за свой поступок?
Разумеется, оба были пьяны. Но все было именно так.
Она должна была его запомнить. Разве не об этом говорило то, что утром в бухте Панамы, когда он уходил из каюты, она прошептала как обещание:
— Я думаю вернуться этим же пароходом.
Значит, из-за него она отказывалась от поездки в Латинскую Америку, о которой говорила вначале.
Она сказала, что будет ждать его писем на промежуточных остановках. Первое он должен был ей отправить самолетом в Гуаякиль. Но это Рене уже не касалось.
Однако у нее был нюх, потому что, вставая, она произнесла:
— Держу пари, что она побывает здесь на обратном пути.
— Она обещала.
Комната Рене была почти голая, как и квартира Фершо. Белые стены, москитник, несколько фотографий вокруг зеркала.
— Подай шлепанцы, пожалуйста. Тебя не шокирует, что я одеваюсь при тебе?
Как раз напротив. Вся эта достаточно паскудная сцена была просто нужна ему, чтобы запачкать прошлое и то, что будет составлять его жизнь еще некоторое время.
Налицо был наилучший способ оторваться от прошлого. Кончился определенный период в его жизни, как закончился период Валансьенна, когда он с друзьями отмечал попойкой свой отъезд в Париж, как закончился парижский период, когда они продали одежду и белье Лины, чтобы купить билеты в Кан.
Останавливали ли его когда-нибудь препятствия? Что он думал, бросая Лину в Дюнкерке? Он не жалел об этом, а ведь любил ее, часто вспоминал с нежностью.
А почему, в сущности, нет? Часть пути они прошли вместе. Но Лина не была создана для того, чтобы последовать за ним дальше. Как и эта славная Рене, которая тоже не останется с ним надолго.
Он бросал их не со злости, напротив — сохраняя взволнованное воспоминание.
Однако было еще одно обстоятельство,