День, когда пропали ангелы стр. 189
переулка. Наверное, отец где-то сжигал мусор, потому что в воздухе разливался запах дыма – аромат осени, предупреждение о зиме. Он вернул меня в тот день, когда ушли ангелы. С тех пор запах древесного дыма всегда мне об этом напоминал.
– Пойдем поздороваемся с Люси? – предложила Абра.
После пожара она стала называть мою маму по имени. Мне это казалось правильным, словно мама была одной из нас – нашим другом, шагающим рядом.
Мы отправилась на Кинкейд-роуд, а потом повернули в лес в сторону кладбища, и пока мы блуждали средь камней, Абра подняла руки, как крылья, будто пыталась взлететь.
У маминой могилы мы опустились на землю. Здесь я рассказывал Абре свои любимые истории о маме, и она не перебивала, хоть не раз слышала их прежде. На меня снова снизошел покой. Покой, который не поддавался объяснению. Мне казалось, все уладится, а что не уладится сейчас, утрясется перед Концом.
Я помнил слова мистера Теннина и изо всех сил старался в них верить.
Смерть – это только переход.
Смерть – просто смена облика.
Смерть – не конечный пункт.
Смерть – это дар.
Покрытой шрамами рукой я поднял за стебель красный лист. Ветер принес его с западных гор, где деревья стояли во всем осеннем великолепии. Внезапно прилетело облако таких же листьев – красных, желтых и оранжевых – и закружилось вокруг нас точно пламя.
23Я изо всех сил сражаюсь с галстуком, и это уже не похоже на генеральную репетицию – все взаправду. Каким-то образом в процессе мне удается не задушиться. Узел получается кривой и бугристый, ну и плевать – все равно не заметят, так я твержу себе. Никто не обратит внимания на перекрученный галстук у старика, даже если это похороны его последнего друга. Возможно, все решат, что помятый вид – признак глубокой скорби.
Я спускаюсь на первый этаж.
Не люблю классические туфли, они всегда приводят меня в дурное настроение. Наверное, именно поэтому я уже несколько лет не бывал в церкви. Ненавижу их носить. Терпеть не могу этот блеск, запах крема для обуви и жир, которым от него покрываются руки. Туфли натирают пятки и под косточками на лодыжке. Кажется, они мне не совсем по размеру. И всегда жмут ногу, а это в обуви самое плохое. Качественная обувь не ощущается, о ней попросту забываешь.
Но выбора нет, и потому в тесных туфлях я спускаюсь на первый этаж и с удивлением слышу стук в дверь. За ней стоит Калеб – ради похорон он приоделся. Я и не думал, что мальчишка на самом деле придет. Смотрю мимо него – возле сарая поджидает его отец, чтобы нас отвезти.
Я киваю пареньку.
– Привет, – говорит он, и все. Односложный ответ так же удивителен, как и появление Калеба вовремя.
– Ты принес дымовые шашки? – спрашиваю я. Калеб кивает, и тогда я вручаю ему старую коробку. – Вот еще что: понесешь это, только будь осторожен – вещь очень хрупкая.
– Хорошо, – с вызовом отвечает он, и мне становится любопытно, отчего паренек стал использовать слова как оружие.
– Хорошо, – говорю я, – пойдем.
В машине царит молчание, хотя по моему опыту по пути на похороны никто не пускается в разговоры. О чем говорить перед лицом смерти?