Держатель знака стр. 469
вероятно, и было бредом: из туманящих зрение волн наплывающей боли, из серого пасмурно-низкого неба, из тучи вьющейся мошкары выступило иконно-красивое, строгое лицо синеглазого человека с длинными волосами и почти коснувшимся лица Андрея крестом на шее…
Боль переставала быть мучительной — Андрею казалось, что он качается на ее волнах, и одна из них вот-вот унесет его — теперь явление этого лица обрело смысл… Тело стало бесплотным, но все же к ощущению стремительного внутреннего движения, которому целиком отдавался Андрей, присоединилось детское ощущение внешнего передвижения, каких-то прикосновений… Лицо, по какую бы сторону бытия оно ни находилось, не исчезало, и не исчезал крест, к которому в последнем проблеске сознания Андрею захотелось приложиться… Он попытался попросить священника приложить крест к губам, но изо рта вырвался только хрип… Досада на неудачу этого усилия вынудила Андрея собрать еще какие-то в глубине держащиеся силы… На мгновение почти придя в себя, он понял, что склонившийся над ним человек существовал еще въяве. Чувствуя, что сознание снова начинает уходить, Андрей хотел повторить свою просьбу, но сил опять не хватило.
— Эй, Ерш! Гляди-ка..
Тушнов обернулся назад, куда показывал Дроздов: священник, широкоплечий и высокий, шел по дороге, неся безжизненно повисшее тело арестанта с такой легкостью, словно на руках его лежал ребенок.
— Эй, папаша, а ну брось эту падаль! — молодцевато крикнул с седла Дроздов, когда оба комсомольца подскакали ближе. Колонна была уже далеко впереди, вместе с остальными конвойными, но это нимало не волновало ни Дроздова, ни Ерша. Ерш, в лихо заломленной на затылок кепке, вытащил наган, чтобы пугнуть попа, если тот начнет артачиться…
— Прочь с дороги, воронье! — Священник неожиданно остановился со своей ношей в руках: в его синих молодых глазах вспыхнул суровый огонь. — Человечины захотелось?
— Н-но ты, поп, — немного неуверенно произнес Тушнов, поднимая наган, неуверенность вызвала сдерживаемая сила, клокочущая в этом глубоком, исходящем из широкой груди голосе. — Дырку в шкуре просверлить? Я мигом…
Все оставалось по-прежнему: их было двое, и они были вооружены, а священник, с занятыми руками, стоял перед ними — безоружный, пеший, один… И все же… Говорить так не мог беспомощный и беззащитный… Исходящая от него грозная сила, казалось, защищала обессилевшего арестанта.
— А черт с ним, брось, патрона жалко, — нехотя, но почему-то знал, что беспардонная эта слабина не найдет возражений у приятеля, проговорил Дроздов. — Пускай возится — эта сволочь все равно подыхает…
— Уж его точно, — бросил Тушнов, не глядя, однако, на товарища. — Поехали!
Комсомольцы повернули лошадей и поскакали догонять колонну.
2Это были мягкие черные волны — медленно качая, они плавно и скользяще вели куда-то, они уносили… Не было мысли, не было боли — были только уносящие, качающие черные волны…
И был неожиданно вспыхнувший синий огонь где-то вдали — синяя, идущая наперерез мощная высокая волна, она мчалась, рассекая движение черных волн, нарушая их ход, сметая все на своем пути, — она захлестнула и подхватила, увлекая обратно, подбросила на стремительном изгибе гребня — и с силой швырнула вниз, озарив сознание ослепительной вспышкой боли, последовавшей за хрустом впивающейся в грудь прохладной иглы…
«ГОСПОДИ, ВОЗДВИГНИ СИЛУ ТВОЮ И ПРИИДИ ВОЕЖЕ СПАСТИ НЫ!»
Вспышка боли озарила грозное, со сверкающими глазами и гневно раздувающимися
ноздрями лицо воиня, который