Дети гарнизона стр. 3
чуть не полбутылки. Тогда опьянела, громко объясняла, «как следует вести джентльменам» парням и подругам, расплакалась и убежала домой со страху. А потом полночи мутило. Была первая проба взрослости, на вкус и ощущения. Потом еще...
Как до гарнизонной глубинки докатились отголоски перестройки? Волнами сексуальной революции! Взрослые, молодежь – все вовсю закрутили романы. Парткомы теряли былую силу и влияние. Размытая эрзац – любовь к партии и правительству ушла сквозь трещины нового времени. Все разрешено, что не запрещено! И настоящую любовь, вечную и пламенную, уже никто не запрещал. Махнули рукой. А подростки? Хотелось быстрее окунуться в загадочный и чарующий мир запретных наслаждений.
В гарнизоне заезжая видеопередвижка появилась нежданно, как первый посланник социального раздрая. Старая система, казавшаяся еще недавно незыблемой, быстро обветшала и сыпалась как карточный домик. Трое разбитных парней, с комсомольскими значками на китайских «адидасах», поставили на сцене военного клуба видеопроектор. Чудо 20 века! Включили – и началось. Крутили западные фильмы. С голодухи голливудские вурдалаки и терминаторы были обречены на успех. Повалил народ, набивая по рублю полный зал.
Школа и политотдел гарнизонный возникали поначалу. Но "комсомольцы" быстро объяснили консерваторам, мол," пришло другое время"! И пальцы веером. Критиканы заткнулись. Никто не знал, откуда брались эти затертые видеопленки с гундосым голосом перевода. Может, ЦРУ раздало? Или Комитет распространил? Ясности не было. И школьники роем клубились, стараясь проскочить на кинодейство. Их гоняла у входа Селедка, завуч по внеклассной, последний страж нравственности. Она орала: «Что слетелись, как мухи на говно! А ну брысь, поросячьи жопы! » А сама потом сопела и пускала слюни в первом ряду. И в финале ругалась всеприлюдно пересохшим от потрясения ртом: «Фу, срамота! За это сажать надо! »
Но за это уже не сажали. И видеопираты собирали обильную дань с района.
Малолетки смотрели все подряд. С последнего ряда вглядывались, вслушивались в каждый вздох озорной и доступной Эммануэль. Помнили каждое сказанное гундосым переводчиком слово про жестокого и развратного Калигулу. Чтобы потом у Тоньки дома, скинув с себя все, клубиться на ковре понарошку. Как красавицы весталки в том фильме, повторяли позы, стоны, вздохи и ужимки.
Первый этап сексуального ликбеза закончился неожиданно. Их застал Тонькин папаша, так некстати раньше времени забежавший домой пообедать. Обалдевший мужик не знал, как отреагировать на увиденное. Но шум поднимать не стал. Деликатно посоветовался с Ленкиной матерью как с педагогом. Но та вступилась:-Сами, как родители, виноваты, не уделяем детям внимания.
– Ага-нервно подбрасывал хозяйственный прапорщик.
– Нужно не запрещать, а мягко направлять юношеские фантазии. Сублимировать их в другое русло. В музыку, танцы,
путешествия, посещения музеев и концертов, – вдохновенно советовала мамаша. – Наши дети-как цветы весной. Не даром же перестройка в стране!
– Да уж, перестройка! Распустились, сволочи! – Тонькин папаша чертыхался и гундел. – Мою корову впору замуж отдать. А то она насублимирует, в подол!
ТрихохлушкиНа зимних каникулах гарнизонных повезли в Первопрестольную. В вагоне проводники удивлялись: «Дожились: школьниц партиями на панель везут». Но Ленка воодушевленно толковала: «Вы что, это редкая в наше время возможность попасть в Русский музей. А Третьяковка, Мавзолей? Когда еще представится в жизни такая возможность! »
В Москве девчонки совместили приятное с полезным. Затарили с собой два