Дети синего фламинго стр. 173
мне вина? Ведь я помедлил секунду, когда надо было выскочить из корзины… Да, но если бы он не разрубил веревку так быстро, я бы выскочил, честное слово!
И зачем теперь мучиться, если все равно ничего не было?
А если было?
Первый месяц я лежал у бабушки, врачи не разрешали перевозить меня. Мама и папа приезжали каждый день. А Толику не позволяли часто навещать меня, говорили, что я очень слаб. Все же он приходил несколько раз. Садился на край постели и осторожно, будто стесняясь, рассказывал про ребячьи дела: про футбол, про школу, про большого змея, которого недавно запустили Степка Шувалов и Стасик Малыгин. Но скоро
заглядывала бабушка, шептала:
– Хватит, хватит, ребятки. Женечке надо спать…
Зато когда я перебрался домой, Толик стал прибегать каждый вечер. С ним было хорошо. Мы клеили кораблики из журнала “Малый моделяж”, крутили мультики на расхлябанном кинопроекторе “Луч”. Иногда он объяснял мне, как решать задачки, чтобы я не отстал от класса… И ни разу мы не заговорили про то, как я пропал и как он отыскал меня. Наверно, Толик опасался, что я начну вспоминать жуткий лес у Гнилого озера и опять заболею. А может, боялся показаться хвастуном: вот, мол, нашел человека в кустах, дотащил до дороги и теперь намекает, какой герой.
Мама и папа несколько раз пытались расспросить, как же все-таки я заблудился. Но я говорил, что ничего не помню, и потом надолго замолкал. Их пугало это молчание, и меня перестали спрашивать…
К зиме я совсем окреп. Стал как все мальчишки. Мы строили снежные крепости, залили на пустыре каток, вылепили целую армию снеговиков. У нас было весело во дворе. Но, как прежде, игра угасала, когда мимо проходили родители Юльки Гаранина. А я… что я мог сделать? Кто поверил бы моей сказке, если я сам верил теперь меньше чем наполовину.
…Больше всех игр я любил кататься на лыжах. К лыжам приучил меня Толик. Мы уходили в овраг и там носились по крутым спускам – так, что снежные вихри крутились над откосами.
Это было немного похоже на полеты с Птицей.
Мама радовалась, что я всегда с Толиком. Одного меня она боялась отпускать: ей все казалось, что я опять могу исчезнуть. А Толика она считала надежным другом. Да так оно и было…
Однажды, уже в начале марта, мы возвращались от оврага домой по хорошо накатанной лыжне. Снег блестел под ярким солнцем по-весеннему, хотя еще не таял. Легкие лыжи весело поскрипывали. Я шел впереди. Мы о чем-то болтали и смеялись.
И вдруг Толик замолчал – будто пропал. Не ответил на мой вопрос. Я оглянулся. Толик стоял и смотрел на меня странно: с какой-то напряженной требовательностью. Будто не было только что болтовни и смеха.
Я остановился, сделал шаг назад. Мы встретились глазами, и он спросил:
– А все-таки, где же ты пропадал, Женька?
Я сразу понял, о чем он. Опустил голову.
Толик подъехал вплотную. Тихо сказал:
– Ты был тогда исцарапанный, оборванный, от сандалий одни ремешки остались. На них не было ни тины, ни болотной грязи…
Я опять посмотрел Толику в глаза. Тогда опустил голову он. И проговорил виновато, но с упрямой